Стивен Холл 
Дневники голодной акулы

Стивен Холл
«Дневники голодной акулы»

Стэнли Холлу (1927–1998) – ученому и джентльмену

Часть первая

Какое‑то слабое, все более угасающее воспоминание о Герберте Эше, инженере, служившем на Южной железной дороге, еще сохраняется в гостинице в Адроге, среди буйной жимолости и в мнимой глубине зеркал.
Хорхе Луис Борхес

1
Останки разрушенного почти до основания

Я был без сознания. Я перестал дышать. Не знаю, сколько времени это продолжалось, но, должно быть, приводы, поддерживающие функционирование человеческой машины на бессознательном уровне, переключились, отзываясь на тишину со свойственной всем системам паникой. Отказ автопилота – аварийный переход на ручное управление.
Вот так и началась моя жизнь, моя вторая жизнь.
Веки мои распахнулись, взгляд превратился в двойной ноль, а шея и плечи изогнулись и запрокинулись в неимоверном, направленном внутрь усилии, в едином, весь мир поглощающем вздохе. Кубометры воздуха и устилающей паркет пыли со свистом ворвались в глотку, вонзаясь в нее острыми спазмами кашля. Задыхаясь и отплевываясь, тужась и содрогаясь, я все кашлял, кашлял и кашлял. Из носа свесились нити соплей. Зрение расплавилось, обратившись в пятно горячего марева.
Неистовые судороги из‑за нехватки воздуха заставили меня испытать сильнейшее головокружение, и пол начал ускользать у меня из‑под пальцев. Разнородные пятна, роившиеся перед глазами, словно бактерии под микроскопом, угрожали новой потерей сознания, и я, ослепший и трясущийся, зарылся мокрым своим ртом в ладони, стараясь размеренно вдыхать воздух сквозь пальцы…
Медленно, очень‑очень медленно мир вокруг начал восстанавливаться в виде тошнотворно зеленых и режущих глаз багровых пятен и, возможно, через минуту пришел в какое‑то неустойчивое равновесие.
Я вытер руки о джинсы и в последний раз поддался приступу саднящего кашля, прежде чем смахнуть с глаз остаток слез.
Все хорошо. Ты только дыши, а так с нами все в порядке.
У меня не было ни малейшего представления о том, кто я такой и где нахожусь.
Это не стало ни внезапным откровением, ни невыносимым шоком. Мысль об этом закоченела, пока я содрогался и хватал ртом воздух, и даже сейчас, когда я вновь обрел контроль над телом и полностью себя осознал, она не внушала особого ужаса. По сравнению со всей той физической паникой, что я только что испытал, это все еще оставалось тревогой мелкой, вторичной – незначительным беспорядком в углу общего положения дел. Что для меня значило гораздо больше – в миллион раз больше, чем что‑либо иное, – так это воздух, дыхание, не требующие теперь усилий вдохи и выдохи. Прекрасный, небесный, ангельским пением оглашаемый факт – я мог дышать, что означало: я буду жить. Прижимаясь лбом ко влажному коврику, я воображал, что вдыхаю милю за милей мягкой голубизны неба над саваннами, меж тем как последние содрогания покидали мое тело.
Сосчитав до десяти, я оторвал голову от пола. Оперся на локти и, когда мое положение показалось мне более или менее устойчивым, подтянул колени и встал на них. Я стоял на коленях в изножье двуспальной кровати в какой‑то спальне. В спальне, обставленной обычной, самой заурядной мебелью. В углу возвышался шифоньер. На столике у кровати наличествовал набор разнокалиберных стаканов и электронный будильник с красными цифрами – 16.34 пополудни, комод, на котором беспорядочно толпились дезодоранты со снятыми крышками, упаковка поливитаминов и остатки рулона голубой туалетной бумаги, размотанного как раз до того места, где бумага становится сморщенной, словно пальцы после приема ванны. Все эти вещи совершенно обычны для спальни – но я ни одной из них не узнавал. Ничто изо всего этого не представлялось странным, но и знакомым тоже не было. Оно попросту там присутствовало – ничем не примечательное, но чужое. Явилась мысль о том, что я, быть может, упал и получил сотрясение мозга, однако ничего не болело. Я на всякий случай ощупал свой череп – нет, ничего.
Когда я осторожно поднялся на ноги, то и новый угол зрения ничем не помог памяти. И вот тогда начали попадать в цель первые настоящие удары тревоги.
Я ничего из этого не могу вспомнить. Ничего из этого я совершенно не знаю.
Я ощутил этот покалывающий ужас, тот, что является, когда вы осознаете степень чего‑то дурного – если, допустим, вы заблудились или же совершили какую‑то страшную ошибку, – реальность положения дел, вползающую внутрь через затылок, словно какой‑нибудь бессловесный Дракула.
Я не знал, кто я такой. Я не знал, где я находился.
Настолько просто.
Настолько пугающе.
Стиснув зубы, я стал поворачиваться на месте и трижды медленно обвел спальню взглядом, прикасаясь глазами к каждой из обыденных, несущественных вещей, тщательно все обследуя и абсолютно ни одной из них не узнавая. Затем проделал то же самое умственно – закрыв глаза, стал шарить внутри своей головы, на ощупь отыскивая во тьме какие‑нибудь знакомые формы. Но не обнаруживал ничего, кроме паутин и теней; там меня тоже не было.
Я подошел к окну спальни. Мир снаружи представлял собой длинную улицу и ряд домов с террасами, фасадами обращенных ко мне. Видны были фонарные столбы, расставленные через равномерные промежутки, столбы телеграфные, промежутки между которыми равномерными не были, и издалека доносились звуки оживленного дорожного движения – постоянное жужжание автомобильных двигателей, громыхание грузовиков и редкое глухое постукивание ящиков, однако – прижавшись носом к стеклу, я посмотрел налево и направо – людей нигде не было. День был пасмурным, серым, скрадывающим очертания. Себя я тоже ощущал лишенным всяких очертаний. Неожиданно я почувствовал сильнейший позыв броситься вон из дома, звать на помощь и бежать, насколько хватит сил, пока кто‑нибудь не увидит меня, не признает во мне реального человека и не позовет доктора или еще кого‑нибудь, чтобы тот привел меня в надлежащее состояние, подобно тому как часовщик заново устанавливает все крошечные колесики и пружинки в разбитых часах. Но в то же время во мне присутствовало не менее сильное опасение, что если я так поступлю, если побегу и буду кричать, то никто не появится, никто меня не увидит. Достигнув конца этой улицы, я лишь обнаружу, что звуки дорожного движения раздаются из старого магнитофона, стоящего на углу заброшенной магистрали в пустынном и безлюдном мире.
Да. Брось, от этого проку не будет. Сжав руки в кулаки, я протер глаза, загнал ужас вглубь и попытался прояснить мысли. Похлопав себя по карманам, обнаружил бумажник. Стал перебирать содержимое: деньги, квитанции, автобусные билеты, пустая визитница, затем – водительские права.
Я уставился на фотографию и имя на карточке.
Человек в зеркале шифоньера осторожно прикоснулся пальцами к своим впалым щекам, носу, рту, коротко остриженным и явно давно не мытым каштановым волосам. Ему было под тридцать, он выглядел усталым, бледным, слегка нездоровым. Он нахмурился, глядя на меня. Я попытался прочесть его биографию – что за человек морщит свой лоб вот таким образом? Какого рода жизнь приводит к появлению вот такого набора морщин? – но мне было не под силу расшифровать хоть что‑нибудь из того, что я видел. Человек этот был незнакомцем, и все его выражения были написаны на языке, от понимания которого я был очень далек. Мы протянули друг к другу руки, и наши пальцы соприкоснулись: мои были теплыми и влажными, его – прохладными, гладкими и созданными лишь отраженным светом, отскакивавшим от стекла. Я убрал руку и назвал его по имени. И он в ответ проговорил то же самое, но беззвучно, только шевеля губами:
Эрик Сандерсон.
Эрик Сандерсон. Когда я услышал, как произношу это имя, то прозвучало оно солидно, реально, достоверно и весомо. Однако ничего этого в нем не было. Оно было развалинами рыхлой кладки, разбитыми окнами и трепыхающимися на ветру полотнищами голубой парусины. Оно было оставлено владельцем. Оно было останками того, что казалось разрушенным почти до основания.

* * *

– Полагаю, Эрик, что у вас немало вопросов.
Я кивнул.
– Да.
Да? Трудно было понять, что мне следует говорить. Трудно было сказать хоть что‑нибудь. Несмотря на весь мой страх и провалы памяти, преобладало во мне чувство неловкости, порождаемое ощущением совершенно нелепой ситуации, в которую я угодил. Как мог я усесться здесь и просить эту незнакомку помочь мне собрать факты моей жизни? Пакеты с покупками лопнули, и все мои приобретения раскатывались по запруженному людьми тротуару, а я семенил за ними, наклонялся, натыкался на кого‑то и лопотал: «Ах, простите. Извините. Простите, ради бога. Не могли бы вы… Извините».
Прошло час и пять минут после того, как я открыл глаза на полу спальни.
– Да, – сказала доктор. – Понимаю, что вам сейчас не легко. Все это, должно быть, вас крайне расстраивает. Вы держитесь очень хорошо, и вам по возможности надо попытаться расслабиться.
Мы сидели среди зеленой листвы оранжереи в больших плетеных креслах, снабженных подушками, нас разделял плетеный кофейный столик со стеклянной поверхностью, на котором стояли чашки чая, а под одним из горшечных цветков возле двери спала маленькая собачонка рыжеватой шерсти. Все в высшей степени неофициально, очень раскованно.
– Хотите печенья?
Крупное лицо доктора слегка качнулось в сторону тарелки с причудливыми шоколадными лакомствами.
– Нет, – сказал я. – Нет, спасибо.
Она кивнула, взяла пару себе, положила их друг на друга шоколадными сторонами внутрь, а затем макнула их в чай, причем ее тяжелый взгляд вновь и вновь обращался на меня, как только это позволяла производимая ею последовательность действий.
– Ужасно, я понимаю.
Доктор Рэндл больше походила на какую‑то сложную химическую реакцию, чем на человека. Она представлялась мне огромным ядерным реактором, эта женщина, чьи коротко подрубленные жесткие курчавые волосы – каштановые с проседью – со скрипом терлись о ворот просторной блузы, которая, в свою очередь, потрескивала, прикасаясь к клетчатой шерстяной ткани ее юбки. У нее были серые глаза под мешковатыми веками. Вокруг нее создавалась атмосфера обреченности, легкой радиоактивности. Отчасти можно было ожидать, что у вас поджарятся уши.
Я отвел взгляд, пока она разделывалась со своим печеньем.
Мне никак не удавалось завязать разговор, а она, похоже, испытывала почти такую же неловкость из‑за молчания, как и я.
– Ну что ж. Пожалуй, поначалу нам следует разобраться с самыми значительными обстоятельствами, а потом мы могли бы продолжить.
Я кивнул.
– Хорошо, – она громко хлопнула в ладоши. – Я полагаю, что вы испытываете потерю памяти, вызванную тем, что мы называем диссоциативным состоянием.
Когда вам требуется спрашивать почти обо всем, то это часто означает, что вы ни о чем спросить не можете, – любой вопрос, будучи заданным прежде всех остальных, представляется чересчур нелепым, чтобы начинать именно с него. Я чувствовал себя совершенным посмешищем. И был растерян. И пристыжен. А потому просто посиживал на своем месте да старался помалкивать.
– Диссоциативным? – сказал я. – Понятно.
– Да. И это означает, что физически вы совершенно здоровы. С физической точки зрения у вас нет решительно никаких проблем.
Подавая это таким образом, она, конечно, на самом деле подчеркивала что‑то другое, то, о чем умалчивала. Это заставило меня вспомнить шуточку старины Питера Кука: «Я совершенно ничего не имею против вашей правой ноги. Вся беда в том, что и вы сами от нее без ума».
– Вы хотите сказать, что я спятил?
Рэндл под острым углом соединила кончики указательных пальцев.
– У вас просто незначительное отклонение. Люди ежедневно испытывают миллионы различных отклонений. Просто случилось так, что отклонение, от которого страдаете вы, оно… не физиологической природы.
Она обогнула словечко «психической». По сути, едва‑едва от него увернулась.
– Ясно, – сказал я.
– По‑настоящему хорошая новость состоит в том, что у вас нет никакого дегенеративного состояния или же заболевания, которое представляло бы собой серьезную угрозу вашему мозгу. Физически вы в отменной форме, и нет никаких препятствий к тому, чтобы вы не могли достичь полного выздоровления.
– Значит, все это временно?
Глубоко замороженное время незнания, прожитое мною после того, как я открыл глаза на ковре, вроде бы немного раскололось. Теплый всплеск облегчения ударил меня изнутри по ребрам.
– Полагаю, что так. – Доктор сдержанно улыбнулась.
– Но?
– Но, боюсь, нам на это потребуется немалое время.
– Насколько немалое?
Она приподняла руку в мягком жесте: притормози‑ка, мол.
– Думаю, пока не следует забегать вперед. Я отвечу на все ваши вопросы так честно, как только смогу, но, прежде чем мы в это углубимся, вам необходимо услышать нечто очень важное. Считаю, что лучше всего вам услышать это прямо сейчас, в самом начале.
Я ничего не сказал. Просто сидел, стискивая у себя на коленях покрытые холодным потом руки, и ждал, какую такую будущность мне вот‑вот преподнесут.
– Эрик, произошел несчастный случай, помните? Сожалею, но ваша подруга погибла.
Я так и сидел, ничего не понимая.
– Это случилось в Греции. Несчастный случай в море. Помните?
Полная пустота.
– Что‑нибудь из этого кажется вам знакомым?
Ничего.
– Нет.
Из‑за всего этого, из‑за каждой подробности я вдруг почувствовал себя очень больным. Тупым, бесчеловечным и больным. Я потирал нос, зажав его между большим и указательным пальцами. Смотрел вверх. Смотрел в сторону. Вопросы, что я задал, были жгучими и колючими, их было два, глупо и наобум выхваченных из тысяч других:
– Кто она была? Чем занималась?
– Ее звали Клио Аамес, и она училась на адвоката.
– Это была моя вина? То есть – мог я хоть что‑нибудь сделать?
– Нет, это был несчастный случай. Сомневаюсь, чтобы кто‑нибудь мог хоть что‑то сделать.
– Требуется что‑нибудь устроить? Что‑нибудь, чем мне сейчас надо было бы заняться? – Смысл моих слов доходил до меня по мере того, как я их произносил. – Родственники? Похороны? Кто всем этим занимается?
Тяжелый взгляд доктора Рэндл, устремленный поверх чашки, придавил меня к спинке кресла.
– Последний долг Клио уже отдан. Поминки организовали вы сами.
Я сидел совершенно неподвижно.
– Почему я ничего этого не помню?
– До этого мы доберемся.
– Когда?
– Не хотите ли поговорить об этом прямо сейчас?
– Нет, я имею в виду, когда это произошло?
– Эрик, Клио умерла чуть больше трех лет назад.
Все собранные, схваченные и только что увязанные друг с другом факты моей жизни треснули, подломились и обрушились под моим весом.
– Значит, на протяжении трех лет я просыпался без единого воспоминания?
– Нет‑нет, – Доктор Рэндл подалась вперед, упершись крупными предплечьями, покрытыми пигментными пятнами, в крупные колени, обтянутые клетчатой шерстяной тканью. – Боюсь, ваше состояние, оно… ну, совершенно необычно.

* * *

Выйдя из спальни, я оказался на маленькой лестничной площадке. Увидел вторую дверь, но та оказалась заперта, так что я стал спускаться.
Обшарпанные ступеньки вели в узкий коридор, в дальнем конце которого находилась парадная. Рядом со входной дверью располагалась вешалка, под нею – стол, а на столе виднелся большой синий конверт, чем‑то подпертый и обращенный лицевой стороной к лестнице, чтобы я не мог не обратить на него внимания. На конверте черным маркером были выведены крупные буквы: ЭТО АДРЕСОВАНО ТЕБЕ, а ниже – ВСКРОЙ СЕЙЧАС ЖЕ.
Подойдя ближе, я увидел, что этот конверт был лишь самым заметным из множества предметов, имевшихся на столе. Слева стоял телефон. Поперек кнопок была прикреплена записка с нарисованной шариковой ручкой стрелкой, указывающей на трубку, и словами: НАБЕРИ НОМЕР 1. Справа лежала связка автомобильных ключей, правее – фотография старого желтого джипа, а еще правее – другая записка, в которой значилось: ПОЕЗЖАЙ НА МНЕ. С крюка вешалки свисала потертая коричневая кожаная куртка.
Я вскрыл конверт и обнаружил два листка бумаги – напечатанное на машинке письмо и нарисованную от руки карту. Вот что говорилось в письме.

Эрик!
Все по порядку, сохраняй спокойствие.
Если ты это читаешь, значит, меня больше нет. Возьми телефон и набери номер 1. Женщине, которая ответит, скажи, что ты Эрик Сандерсон. Эта женщина – доктор Рэндл. Она поймет, что случилось, и ты сразу же сможешь к ней отправиться. Возьми ключи от машины и поезжай к дому доктора Рэндл на желтом джипе. Если ты его еще не обнаружил, то в этом конверте имеется карта – это недалеко, найти нетрудно.
Доктор Рэндл сможет ответить на все твои вопросы. Очень важно, чтобы ты поехал к ней прямо сейчас. Не откладывай. Не пытайся ничего разузнать сам. Не жди, пока наполнится копилка.
Ключи от дома висят на гвозде, вбитом в перила в самом низу лестницы. Не забудь.
С сожалением и с надеждой, Эрик Сандерсон Первый.

Я перечитал письмо еще пару раз. Первый Эрик Сандерсон. Что это могло для меня означать?
Я снял с вешалки куртку и взял карту. Ключи от входной двери висели именно в том месте, о котором говорилось в письме. Набрал номер.
– Рэндл, – донесся голос.
– Доктор Рэндл? – переспросил я, засовывая в карман ключи от машины. – Это Эрик Сандерсон.

* * *

Доктор Рэндл вернулась в оранжерею, принеся на подносе еще чаю, печенья и упаковку бумажных салфеток. Собачонка приподняла голову, сонно принюхалась – мол, кто здесь ходит? – и снова закрыла глаза.
– Диссоциативные расстройства, – проговорила доктор Рэндл, медленно опускаясь в свое скрипучее плетеное кресло, – весьма необычны. Иногда они случаются в результате тяжелой психической травмы, блокируя воспоминания, которые слишком болезненны или тяжелы, чтобы мозг мог с ними совладать. Это своего рода предохранитель для мозга, вот как можно выразиться.
– Но я не чувствую, чтобы я хоть что‑нибудь забыл, – сказал я, заново обшаривая все закоулки внутри своей головы. – В памяти у меня попросту ничего нет. То есть я, кажется, ничего не чувствую по отношению к той девушке. Даже не…
Я развел руками, пытаясь этим жестом выразить степень пустоты и ее масштабы.
Туманность Рэндл задвигалась, растягиваясь и снова вворачиваясь внутрь себя, пока крупная мясистая рука с зажатой в ней салфеткой не начала похлопывать меня по колену.
– Первые несколько часов всегда очень трудны для пациента, Эрик. Тем более для вас.
– Как это понимать?
– Ну, как я уже говорила, ваше состояние… мне не хочется называть его уникальным. Я уже привыкла к вашим реакциям.
– Я не в первый раз на приеме, доктор?
Она отозвалась не раздумывая.
– Это у вас одиннадцатый рецидив, – сказала она.

* * *

– В большинстве случаев диссоциативная амнезия проходит относительно быстро. Говоря в общих чертах, психическая травма срабатывает как спусковой крючок и вызывает состояние, в результате которого забывается. Иногда потеря памяти может иметь, – доктор Рэндл описала рукой неопределенный круг, – более общий характер, но такое случается не часто. Рецидив любого вида является весьма и весьма необычным.
– А одиннадцать рецидивов не отмечались ни разу?
– Да. В подобных вещах редко бывает определенность, Эрик, но, несмотря на это, должна вам сказать… – Она стала подыскивать верные слова, но потом сдалась, бросила.
– Понимаю, – сказал я, стискивая в руке салфетку.
Рэндл, казалось, призадумалась. Когда ее мысли обратились внутрь, то их тяжесть на несколько секунд пропала. Потом она снова посмотрела на меня: лоб ее был изборожден морщинами.
– У вас ведь нет настоятельной потребности уехать, правда?
– Уехать? – переспросил я. – И куда же?
– Куда угодно. Существует очень редкое состояние, которое мы называем «беглец»…
– Как?
– «Беглец». Те, кто его испытывают, именно так и поступают: снимаются с места и бегут. От своих проблем, от своего прошлого, от всего. – Она жестом изобразила нечто вроде «раствориться в клубе дыма». – Просто исчезают. Прежде чем мы продолжим, скажите, уверены ли вы, что не чувствуете желания совершить нечто подобное?
– Не думаю, – сказал я, рассматривая эту идею со всех сторон. – Нет. Не думаю, чтобы мне хотелось куда‑нибудь уехать.
– Вот и хорошо. Можете привести мне цитату из «Касабланки»?
– Простите?
– Какую‑нибудь цитату из «Касабланки».
Я подвергался серьезной опасности провалиться, но справился с ее заданием.
– «Из всех питейных заведений на свете она непременно явилась именно в мое».
– Верно, – кивнула Рэндл. – А кто это говорит?
– Богарт. Рик. Герой или актер?
– Это не важно. Вы можете описать, как он это произносит?
– Да.
– Этот фильм цветной или черно‑белый?
– Черно‑белый. Он сидит со стаканом в руке за…
– А когда вы в последний раз смотрели «Касабланку»?
Рот у меня раскрылся, и в гортани чуть было не зародился звук. Но ответом я не располагал.
– Понимаете? По‑видимому, все, чего вам недостает, Эрик, так это памяти о самом себе. А подобное положение дел, боюсь, типично для «беглеца». – Рэндл с минуту поразмыслила. – По правде сказать, мне не хочется навязывать это вам в качестве окончательного диагноза. В вашем случае так много необычного. Например, в ту ночь, когда произошел несчастный случай, амнезия у вас даже не началась. Представляется, что у вас вообще не было никаких симптомов на протяжении почти двенадцати месяцев.
– И насколько это необычно?
Доктор Рэндл подняла брови.
– Ясно.
– Когда это наконец произошло, то потеря памяти касалась только одной ночи – ночи, когда случилось это событие в Греции. Затем вы три месяца проходили регулярный курс лечения от амнезии, и у вас наблюдался даже некоторый прогресс, но наступил рецидив.
– Что означает?
– Вы вдруг утратили еще больше воспоминаний… – Она сделала паузу, чтобы я сумел это воспринять. – Все воспоминания о вашем отдыхе в Греции стали отрывочными, да и о других периодах вашей жизни, некоторые из них совершенно не имели к этому отношения, но и там вы стали ощущать небольшие провалы.
Небольшие провалы. Крохотные недостающие частички. Обкусанные там и сям кусочки.
– И эти провалы продолжали увеличиваться?
– Боюсь, что так. После каждого рецидива вы помнили меньше и меньше.
Я ощутил пустоту внутри себя.
– И теперь я явился сюда ни с чем.
– Я знаю, как вы себя сейчас чувствуете, Эрик, но вам необходимо сосредоточиться на том факте, что ничего из ваших воспоминаний на самом деле не пропало. То, что вы испытываете – какими бы ни были особенности вашего случая, – является чисто психологическим состоянием. Это своего рода подавление памяти, а не реальное ее повреждение. Все по‑прежнему хранится где‑то в вашей голове и, тем или иным образом, начнет возвращаться, где бы вы это ни прятали. Вся штука в том, чтобы выявить спусковой механизм для ваших рецидивов и найти способ его обойти.
Я кивнул, ничего не соображая.
– Полагаю, на сегодня достаточно, – сказала Рэндл. – Слишком много всего у нас тут произошло, чтобы вы могли воспринять это сразу, не так ли? Возможно, вам стоит поехать домой и постараться немного отдохнуть. Увидимся снова завтра вечером?
– Да. Конечно.
Глаза мои болели. Вцепившись в плетеные подлокотники, я начал выбираться из кресла.
– Да, пока вы не ушли, – еще одна вещь.
Я остановился.
– Да, – сказал я в тысячу первый раз.
– В прошлом вы писали и оставляли письма самому себе, чтобы читать их после рецидива. Должна попросить вас – и это, Эрик, сейчас очень важно – ни при каких обстоятельствах не писать и не читать ничего подобного. Это может оказаться для вас дестабилизирующим фактором, возможно даже способным привести к очередному…
Что‑то, промелькнувшее в моем лице, меня выдало. Она остановилась посреди фразы, следя за моей реакцией.
– Что‑то такое уже случилось?
– Нет.
Это было чистым рефлексом. Являлось ли это на самом деле ложью? Я решил притормозить на ухабах и обдумать это позже.
– В общем‑то, – сказал я, – там у входной двери была записка, в которой говорилось, чтобы я позвонил вам, и описывалось, как сюда добраться, просто такая вот штуковина.
Полуправда. Меньше чем полуправда: Удачи тебе. Точка. Эрик Сандерсон Первый.
– Разумеется, – сказала она. – Вам следует оставить записку на месте на тот случай, если она потребуется вам снова. Но прошу вас – если вы найдете еще какую‑то записку, несите это прямо ко мне. Не читая. Знаю, что выполнить мою просьбу трудно, но я собираюсь вам помочь, так что это очень, очень важно. Согласны?
– Да, – сказал я. – Конечно, – сказал я. – Никаких проблем.

2
Археология на кухне и новая записка

В глубокой тьме черных вод наследственной памяти и бессознательных инстинктов, где, невидимые и огромные, плавают древние боги и примитивные реакции, что‑то движется. Пыльные развалины на океанском дне, отложения, пребывавшие неподвижными на протяжении миллионов лет, поднимаются ему вослед. 

Проснувшись, я принялся яростно метаться в собственном сознании и обнаружил, что вполне отчетливо помню вчерашнее. Ковер в спальне, доктор Рэндл, ее плетеные кресла, желтый джип, дом. Всего‑то один вечер воспоминаний, но этого было достаточно, чтобы понять: ничего необычайного не произошло, я по‑прежнему оставался тем, кем был накануне. Я лежал на диване. Уснул почти сразу же, как вернулся от доктора Рэндл, и телевизор все еще был включен, весь такой яркий, радостный и беззаботный. Я сел и протер глаза. Ведущие утренней программы, тщательно причесанные, беседовали с американским комиком, только что озвучившим роль льва в новом мультфильме. Я призадумался о том, как долго мог бы телевизор продолжать в том же духе, оставленный наедине с самим собой в пустой комнате, и меня обеспокоило, что ответом было бы – вечно.
Этот дом не был моим. Находясь там, устраиваясь в нем как у себя, я чувствовал, что совершаю непростительную ошибку. Я был взломщиком, который прилег на пару минут, чтобы вздремнуть, и проспал до рассвета. Я едва ли не ожидал услышать, как откроется входная дверь, как кто‑нибудь войдет внутрь с полными покупок пакетами или же с дорожной сумкой, остановится в дверном проеме, посмотрит на меня и поднимет крик. Только – этот дом был моим. Домом Эрика. Помнил я об этом или не помнил, я находился у себя – и даже если бы провел следующую сотню лет, сидя на диване и прислушиваясь – не повернется ли ключ в замке, никто бы ко мне так и не явился. Я решил, что единственный способ стряхнуть с себя эти ощущения состоит в том, чтобы ознакомиться со всеми комнатами, помещениями и вещами, во всем разобраться самому. Мне необходимо было разбить лед отчуждения. И начать лучше всего было с завтрака. Несмотря ни на что, меня одолевал голод.
Холодильник оказался забит всевозможными продуктами. Я нашел несколько тарелок, с третьей попытки обнаружил ящик с ножами, ложками и вилками. Потом ощутил в желудке легкий удар пустоты:
У меня какое‑то заболевание. Психическое расстройство. 
Что бы это значило?
Рэндл сказала, что о работе мне беспокоиться не нужно и что у меня «вполне солидный» банковский счет. В бумажнике за карточкой видеопроката я нашел клочок бумаги, на котором, по всей вероятности, был записан мой PIN‑код, так что финансовый кризис мне не угрожал. Кроме того, она сказала, что незадолго до того, как обратиться к ней за врачебной помощью, я разорвал все связи со своими родственниками и друзьями. Какими бы резонами ни руководствовался Эрик Сандерсон Первый, поступая так, я решил это переиначить. Я отыщу его записную книжку и свяжусь с матерью и отцом, позвоню всем, кому я не безразличен.
У меня какое‑то заболевание.
Сняв обертки с двух ломтиков бекона, я позволил им скользнуть на хромированные прутья гриля и пару раз повторил про себя: «У меня какое‑то заболевание. Психическое расстройство». Это было чем‑то непомерным. Человек в пустом и незнакомом доме вряд ли мог с подобным управиться. Я найду его записную книжку с адресами и телефонами. К исходу дня налажу связи со своей прошлой жизнью. Опершись на раковину, я следил за тем, как бекон начинает поджариваться.
Я стал замечать вокруг мелкие свидетельства того, что здесь кто‑то жил. Известковый налет на чайнике, наполовину израсходованную бутылку с моющим средством. Пару засохших макаронин в зазоре между холодильником и кухонным шкафом. Признаки жизни. Ища в шкафах банку с бобами, я наткнулся на упаковку галет «Пингвин». Двух не хватало. Опустившись на корточки, я несколько минут просто глядел на эту упаковку, лежавшую поверх пакетов с макаронами и банок с консервированными помидорами, внимательно изучая надорванный уголок целлофана. Тот я, что съел эти галеты, был реальным, живым, он находился здесь, жил в этом доме.
Только вчера входил в эту кухню и, может быть, готовил то же самое, что и я сегодня. Еда, которую он приготовил, все еще совершала свое путешествие через мою пищеварительную систему. Все это происходило именно в этом помещении и совсем недавно, а теперь его не стало. Просто коченеешь при мысли о том, что когда мы умрем, то после большинства из нас останутся недоеденные бисквиты, недопитые чашки кофе, наполовину использованные рулоны туалетной бумаги, скисающие в холодильнике пакеты молока; что повседневные вещи обихода переживут нас и тем самым докажут: мы не были готовы к смерти, мы не были умными, не были героями, а были мы простыми животными, чьи тела, ничем не отличающиеся от тел других животных, перестали функционировать без какого бы то ни было плана, не спросив нас.
За одним исключением.
За исключением того, что никто здесь вчера не умер.
Не было ни его, ни меня. Это были мои галеты, и ел их я сам. Существовал лишь один Эрик Сандерсон, и я по‑прежнему стоял в своем доме, в своей кухне, в микроволновке шипел мой завтрак. Я понимал, что так оно проистекает из неоспоримой логики ситуации, и пытался убедить себя в этом снова и снова, но сама эта мысль казалась поверхностной, лишь слегка прикрывающей черную бездну. Я ничего не знал об Эрике Сандерсоне. Как же мог я притязать на то, что я – это он?

* * *

Завтракая перед по‑прежнему болтавшим телевизором, я составил в уме список вещей, которые хотел найти в доме. Вот что вошло в этот список:
* Записная книжка, чтобы связаться с родными/друзьями и сообщить им о том, что случилось.
* Фотографии/фотоальбом. Мне необходимо увидеть свою прошлую жизнь. Надо взглянуть на фото той девушки, которая погибла в Греции.
* Я вспомнил, что наверху, рядом с дверью в спальню, в которой очнулся, видел запертую комнату. Надо найти от нее ключ и увидеть, что там может быть спрятано.
Начал я, осторожно и не торопясь, с гостиной, перебирая вещи, осматривая их и пытаясь установить нечто вроде связи между ними. Я не пожалел времени, чтобы прочесть заглавия каждой книги в книжном шкафу, и некоторые из них переставил, так что существовавший там произвольный порядок сделался моим собственным произвольным порядком; перебрал все бумаги на журнальном столике; опустился на колени и оглядел провода, выходившие из задней панели телевизора, а также пыль и крошки, которыми был покрыт плинтус. Я старался добиться того, чтобы все здесь стало мне знакомым. Прошелся по ящикам шкафов, поочередно вынимая из них все вещи.
Через, может быть, два часа поисков я так и не обнаружил ничего, что входило бы в мой список. Ни записной книжки, ни ключа, ни единой фотографии или фотоальбома. Чем больше проходило времени и чем больше помещений я обследовал – гостиную, переднюю, спальню, – тем явственнее начинал я осознавать, что не хватало и других вещей: я не находил ни писем, ни банковских квитанций, ни счетов, ни даже рекламного хлама. Ничего, на чем бы значилось мое имя, не лежало на видном месте, не было куда‑нибудь засунуто и не затерялось под диваном или кроватью, не свалилось за заднюю стенку комода. Ничего. И ничего, что могло бы иметь отношение к Клио Аамес. Это основательно меня подкосило. Я был испуган и уязвлен. То, что начиналось как тщательные, вдумчивые поиски, начало стремительно выходить из‑под моего контроля и стало превращаться в яростную охоту за каким угодно материалом, хоть как‑то связанным с моей личностью. Вскоре я уже опрокидывал ящики, вываливал содержимое из коробок, шарил по кухонным шкафам. Я кричал, весь красный от разочарования. И когда весь заряд гнева во мне иссякло последней капли, я обнаружил, что стою посреди созданного мною беспорядка и давлюсь слезами отчаяния. Я так ничего и не нашел. Ни документов. Ни фотографий. Ни писем. Любой доступный уголок, имевшийся в этом доме, открылся передо мной, и ни в одном из них не было ни единого достоверного свидетельства моего прошлого.
Само собой, я ходил по кругу. Теперь я знал, где хранятся требовавшиеся мне вещи. Думаю, осознал я это еще раньше, но, вместо того чтобы остановиться, лишь пустился в более неистовые поиски, как если бы желал распотрошить содержимое всего дома. И когда я пойму, что ничего больше не остается, говорил я себе, то я поднимусь и вышибу эту проклятую запертую дверь.
Но я этого не сделал. После бесплодных многочасовых поисков я как‑то скис и остыл. Теперь там, где прежде неистовствовали вихри страха и боли, оставался лишь дымок осмотрительности. Я стоял на лестничной площадке, распластав ладони на поверхности запертой двери, безмерно уставший физически и вымотанный в моральном отношении, и медленно оседал на колени – кончики пальцев при этом со скрипом тянулись по белой глянцевой краске.
Пустота, нерешительность и усталость, но – главное – осторожность: вот из чего состояла игра, в которую я оказался втянут. Вся штука, как выразилась доктор Рэндл, состояла в том, чтобы разобраться, на что я могу пойти, если хочу добиться какого‑то прогресса, а на что мне идти ни при каких обстоятельствах не следует.

* * *

Оставшаяся часть утра ушла на уборку. К тому времени мною полностью овладело безразличие, наступающее после кризиса, и я замедленно передвигался по дому, скользя между комнатами, словно привидение на помочах, поднимая вещи, передвигая и выравнивая мебель.
Около полудня из прихожей донесся какой‑то звук. Я выпрямился и застыл. Когда это произошло, я убирал в шкаф разбросанную одежду и, отправившись на разведку, прихватил с собой вниз пару рубашек, сам толком не осознавая, что они находятся у меня в руках. На дверном коврике лежал большой конверт. На нем черным фломастером были выведены мои имя и адрес.
Я вскрыл конверт и успел вобрать в себя две первых строки письма, прежде чем мой мозг начал соображать со своей обычной скоростью и я осознал, что не должен был этого читать, что меня просили не читать ничего подобного. Но было слишком поздно, мои глаза уже не могли оторваться от строчек, галопом скача к самому концу…

Письмо № 1
Эрик!
Что бы ни говорила тебе доктор Рэндл, я не вернусь. Никто никогда не возвращается. Все уходят навсегда, о чем я очень сожалею.
Это первое из писем, которые я написал, чтобы помочь тебе в твоей новой жизни – помочь тебе выжить. Ты будешь получать их регулярно. Иногда – ежедневно, и продлится это несколько месяцев. Процесс автоматизирован. Вскоре тебе будет прислан ключ от второй спальни. Ради собственного своего благополучия, пожалуйста, не пытайся попасть в эту комнату раньше.
Теперь вот что. Тебе придется сделать важный выбор. Доктор Рэндл сказала тебе, что, по ее мнению, с тобой происходит. Вероятно, она просила тебя не читать никакой корреспонденции, поступающей от меня. Я позаботился о том, чтобы ты первым делом связался с ней, поскольку знал, что тебя будет одолевать масса вопросов. Вопросы требуют ответов и разговора лицом к лицу, а я по понятным причинам на такой диалог не способен. Должен, однако, сообщить тебе, что точка зрения доктора Рэндл относительно твоей потери памяти, как ты сам в этом убедишься, непродуктивна (в лучшем случае). Она неправа насчет того, что с тобой, Эрик, происходит. И, что более важно, она не сможет ни помочь тебе, ни защитить. Знаю это по опыту. С другой стороны, если ты найдешь в себе силы довериться мне, чтобы продолжать читать эти письма, то научишься преодолевать опасности, с которыми – благодаря моей собственной тупости – вскоре столкнешься. Сознаю, что на этой стадии я вряд ли в состоянии убедить тебя в чем‑либо. Решение тебе предстоит принять самому, и, пока твоя личность не начнет утверждаться в мире, ты можешь в безопасности обдумывать все возможные варианты. Боюсь, что после этого время на размышления окажется крайне ограниченным.
Внутри этого конверта есть другой, адресованный Райану Митчеллу. Пожалуйста, самым внимательным образом прочти содержащуюся в нем информацию и сохрани в своей памяти как можно больше текста. Прошу тебя сделать это, даже если ты решишь пренебречь всеми моими дальнейшими посланиями. Эта информация окажется важна для тебя в критических обстоятельствах.
У тебя не так много времени, чтобы принять решение. Пожалуйста, тщательно все обдумай.
С сожалением, но также и с надеждой, Эрик Сандерсон Первый.

Сунув руку в конверт, я нашел второй, довольно пухлый пакет, помеченный именно так, как указывал я – он, тот самый Эрик Сандерсон. «Райан Митчелл».
Расхаживая по гостиной, выходя в кухню и снова возвращаясь в гостиную, я снова и снова перечитывал письмо. Доктор Рэндл не сможет ни помочь тебе, ни защитить. Знаю это по опыту.
Послеполуденное солнце набросило на ковер яркий продолговатый прямоугольник, а на телеантенне дома напротив щебетала маленькая птичка. Примерно в двух кварталах от себя я слышал урчание автомобильного мотора, становившееся все тише и тише, по мере того как он удалялся. Трещины моего сокрушенного мира расширялись.

* * *

В 3.30 пополудни второго дня моей второй жизни в кухне объявился здоровенный рыжий кот. Он с трудом забрался в открытое окно, переступил через раму и грузно плюхнулся посреди пола. Затем уселся там и уставился на меня круглыми циничными глазами. Удивленный, я тоже не сводил с него взгляда. Я думал, что, если подойду к нему слишком близко, он может броситься наутек, но кот даже не шелохнулся, он просто продолжал глазеть на меня, когда я нагнулся, чтобы прочесть надпись на его ошейнике. Там значились его имя – «Привет! Меня зовут Иэн» – и полный адрес, хотя уже первая строка сообщила мне все, что требовалось.
У меня появился сожитель.
– Ну что, увалень, – сказал я с улыбкой. – Где изволил скрываться?
Кот смотрел на меня, и все.
Я попробовал снова:
– Жрать хочешь?
Кот смотрел на меня, и только.
– Хм, – сказал я, отступая на шаг. – Ладно, но что это за имечко для кота – Иэн?
А кот все смотрел на меня, умудряясь сохранять на своей рыжей будке выражения скуки, досады и самодовольства в одно и то же время. Он смотрел на меня так, словно я и в самом деле непроходимо туп.

3
Сердечные бездны при свете разума

Все до единой клетки человеческого организма каждые семь лет обновляются. Это означает, что ныне даже малейшая частица вашего тела семь лет тому назад вам не принадлежала.
Все меняется.
В первые дни своей второй жизни я заметил, как тень от телеграфного столба крадется между садами двух домов на другой стороне улицы – от сада дома 152 к саду дома 150 – на протяжении нескольких часов, от ужина до вечера. Пронаблюдав за этим несколько раз, я взялся за вычисления: перемещение тени из одного сада в другой означало, что оба дома, телеграфный столб, улица и все мы преодолели тысячу сто шестьдесят миль вокруг Солнца вместе с движением Земли. За то же время мы покрыли около семидесяти шести тысяч миль, двигаясь в космосе, и гораздо большее расстояние явилось частью вращения галактики. И никто ничего не заметил. Покоя нет, есть только движение. Вчерашнее здесь не является сегодняшним здесь. Вчерашнее здесь – оно теперь где‑то в России, в диких лесах Канады, в каком‑нибудь нигде посреди Атлантического океана. Оно теперь позади Солнца, в глубоком космосе, в сотнях тысяч, в миллионах миль позади. Мы никогда не можем проснуться в том же месте, в котором уснули. Наше место во Вселенной, да и сама Вселенная – все это с каждой секундой меняется. Каждый из нас, стоящих на этой планете, все мы движемся вперед и никогда не возвращаемся. Правда состоит в том, что покой есть идея, греза о приветливых огоньках, по‑прежнему горящих во всех местах, которые мы ежесекундно навсегда покидаем.

* * *

– Что?
– Нет. – На докторе Рэндл был зеленый джемпер с вышитыми на нем красными северными оленями. – Просто… просто раньше вы никогда не упоминали о том, что у вас есть кот.
– Ну что ж, теперь он у меня есть. Когда я уходил, он сидел на диване и смотрел мультик.
– Интересно.
– Правда?
– Вы сказали, что у него на ошейнике были ваше имя и адрес?
– Нет, его имя и мой адрес. Вы полагаете, что кто‑то мог так надо мной подшутить?
– Хм… это не похоже на шутку. А вы как думаете?
– Думаю, не похоже. А может, кто‑то решил пристроить своего кота, зная, что я не пойму, что это не мой кот?
Я пытался ее позабавить. Это не подействовало.
– Не вижу в этом смысла, Эрик. Вы же сказали, что он к вам привязан?
– Нет, господи, нет, совсем не привязан. Однако кот меня не боится.
– Ну, может, он просто молод. Может, вы завели его незадолго до своего последнего рецидива и не успели мне об этом рассказать?
– Он довольно стар и непригляден.
Рэндл рассмеялась. Прежде я ее смеха не слыхал. Звук был чем‑то средним между лошадиным ржанием и россыпью фейерверка.
– Ладно, – сказала она. – Я рада, что он поднимает вам настроение, откуда бы он ни явился. Как его зовут?
– Иэн.
– Ну и ну, – сказала она.
– Да.
Письмо от Эрика Сандерсона Первого на свою встречу с доктором я решил не брать. Лгать я начал, когда умолчал о том, что именно нашел на столике под вешалкой в первый день своей новой жизни, и – отчасти – было легче продолжать в том же духе, чем возвращаться на путь правды. Это можно назвать тактикой выжидания и наблюдения за тем, как к тебе относятся. Я решил не читать никаких других писем, если они придут, и не говорить о них доктору Рэндл до поры до времени. В сложившейся ситуации это представлялось мне позицией нейтральной: ни вашим ни нашим. Я буду выполнять важную часть указаний доктора, однако писем ей в руки давать не буду. Мне было понятно, что эти письма могли бы помочь в излечении моей болезни, но… Но, но, но. Удастся ли мне это объяснить? Просто все произошло слишком быстро – я недостаточно долго пробыл в этом мире, чтобы мне по душе было столь слепо доверять диагнозу. Письмо со столика под вешалкой, второе письмо, доставленное несколько часов назад, а также любые будущие, которых открывать я не стану, – все они отправятся в кухонный шкаф и останутся там до тех пор, пока я не почувствую, что готов их ей вручить. Я думал: еще через пару сеансов, когда я обрету уверенность, когда нащупаю почву под ногами, – вот тогда‑то я и откроюсь.
Как только мне удалось покончить с темой кота Иэна, я спросил Рэндл о своей семье и друзьях. Она сказала, что ничего о них не знает.
– Ничего? – усомнился я. – Вы ничего о них не знаете?
– Да, Эрик, я ничего о них не знаю, – сказала она, – потому что вы мне никогда ничего не рассказывали.
– Но разве вам не приходило в голову, что это могло бы принести пользу?
– Разумеется, но у меня были связаны руки.
– Кем? Мною?
– Да. Кем же еще?
Очевидно, Эрик Сандерсон Первый решил полностью изолировать себя от своей прежней жизни перед тем, как разразилась его болезнь. Он не хотел восстанавливать свои связи даже после того, как его состояние ухудшилось, будучи убежден, что должен быть совершенно свободным на случай, если ему когда‑либо придется совладать с тем, что на самом деле произошло в Греции. У меня сложилось впечатление, что Рэндл была этим заинтригована. Она опять разглагольствовала о редких патологических состояниях сознания, замещениях, провалах памяти и назвала решение Эрика разорвать все связи со своей прежней жизнью очень интересным симптомом. Я спросил, не думала ли она, что необходимо связываться с семьей, если состояние Эрика становится хуже. (Говорить вслух «мое состояние» я тщательно избегал.)
– Может быть, я недостаточно ясно описала природу наших взаимоотношений, – в ответ на это сказала доктор Рэндл. – Условия здесь диктуются не мною, а вами. Я делаю лишь то, на что вы даете свое разрешение.
– Но я ведь был болен. Я хочу спросить, вы только не обижайтесь, но почему у меня не было надлежащего лечения?
– Я обеспечиваю вам надлежащее лечение, Эрик.
– Бросьте, – сказал я. – Вы же понимаете, что я имею в виду.
– Боюсь, я не совсем понимаю, что именно вы предлагаете. То, чем мы занимались, все, что здесь происходило, было основано на вашем собственном выборе. Это то, чего вы хотели. Я действительно считаю, что могу вам помочь, но если вы больше не хотите, чтобы дело шло таким образом, – что ж, прекрасно. Да, прекрасно. У вас полная свобода обратиться к любому другому психотерапевту или же в больницу. Такой свободой вы располагали всегда.
Она произнесла это весьма любезным тоном – вот, мол, мой вам беспристрастный совет, – однако в комнате нетрудно было ощутить радиоактивное покалывание. Из‑за сухих прикосновений ворота футболки у меня стала зудеть шея.
Меня ужасно, до самого нутра, беспокоила мысль о том, что Рэндл потакала Эрику Сандерсону Первому, чересчур легко уступая его требованиям о полной изоляции, лишь с одной целью: сохранить исключительные права на то, что происходило у него в голове. Эрик не хотел никаких контактов со своей семьей, но был ли он, в конце концов, в достаточно здравом уме, чтобы принимать такое решение? Я не вполне уверен, как, на мой взгляд, следовало поступить доктору Рэндл, но ее отношение представлялось мне неверным. В нем чувствовалась – нет, не угроза, но, по меньшей мере, холодная академичность. Или, может, я просто хотел, чтобы дело обстояло иначе, чтобы кто‑нибудь присматривал за мной, пока я ко всему этому не прилажусь. Потому что – во всяком случае, в ту пору – я мог полагаться только на самого себя.
Или нет? Пока Рэндл продолжала вещать, защищая свои уязвленные этические принципы, я перебирал в уме свои возможности. Очень может быть, что в запертой комнате у меня в доме лежит записная книжка с массой телефонных номеров и от меня требуется только одно – вломиться туда и завладеть ею. Но, с другой стороны, может быть, за дверью меня ждет очередная «психическая травма» и, если она сработает, как спусковой механизм, я вновь «ударюсь в бега». Что произойдет, если в следующий раз, очнувшись на полу, я не буду помнить, как говорить или как ходить? Или – как дышать? Возможно, какая‑то важная информация содержится в заклеенном конверте с надписью «Райан Митчелл», который Эрик Сандерсон Первый приложил к своему письму. Эта информация может оказаться важной в критических обстоятельствах. Могу ли я рискнуть и открыть его? Как выбрать направление, если все, что ты видишь, – это одинаково плоский горизонт? Полагаю, что никак. Полагаю, в такой ситуации остается только сохранять спокойствие и ждать, пока что‑нибудь само собой не случится.

* * *

Один за другим проходили безмятежные дни. Они слагались в безмятежные недели, и мы с Иэном вывели свой новый мирок на крошечную орбиту.
По утрам в понедельник и в четверг я отправлялся за покупками. Приобретя кулинарную книгу, написанную знаменитым шеф‑поваром, я, начав с самого начала и методично продвигаясь к концу, стал ежедневно готовить по одному из описанных там блюд. Иэн ел вместе со мной, обычно – нарезанную ветчину или тунца, а после полудня мы вместе смотрели спортивный канал. Иэн, как выяснилось, был настоящим фанатом снукера. По выходным я подолгу валялся в постели и читал газеты. По вечерам в пятницу смотрел видео или ходил в кино. Денег в банке хватало на два с половиной, а то и на три года жизни такого рода. К тому же мне ровным счетом ничего не приходилось делать со счетами – у всего была своя точная дата, свой прямой дебет. Делать не надо было вообще ничего. Я был совершенно свободен. По воскресеньям я отправлялся на прогулку в желтом джипе, обычно не назначая себе какого‑нибудь определенного места, хотя однажды добрался до самого побережья.
Благодаря этим занятиям у меня начало складываться идеально очерченное существование, в голове возник аккуратный квадратный садик – цветы, трава с маргаритками, обнесенные белым заборчиком, – почтовая марка освоенной территории среди многих и многих миль безлюдных вересковых пустошей. Я начал формировать себя внутри и снаружи. Эрика и не‑Эрика, маленькую болванку собственной личности в мире. Порой я гадал, счастлив я или же несчастлив, но казалось, что этот вопрос теперь стал неуместен, что я более не принадлежу к тем существам, к которым применимы эти понятия. Я был маленьким роботом, машиной для существования, просто следующей всем тем прописанным программам, что сам для себя установил, не более и не менее.
Сидя в кресле с котом на коленях и глядя на игру в снукер по телевизору, наблюдая за тенью телеграфного столба, совершающей свое путешествие по земному кругу, я немало думал о том, какой мне смысл оставаться в живых. И думал совершенно спокойно и открыто, без трагических срывов. Просто мне было любопытно. Благодаря ежедневной рутине, меня перестало заботить, становится ли мне лучше или нет. Я утратил интерес к Эрику Сандерсону Первому. К тому, старается ли доктор Рэндл вылечить меня на самом деле. Я просто ни о чем этом больше не думал. В сердце у меня была непроглядная бездна, а в голове – холодные вычисления.
Моя жизнь представлялась списком покупок.
Однажды утром я слишком быстро вынул чашку из сушилки и уронил одну из тарелок в раковину. Тарелка не разбилась, но удар был настолько громким, что этот звук заставил меня разрыдаться совершенно безо всяких на то причин.
Что‑то либо произойдет, либо нет. Я понимал, что рано или поздно мне придется принять решение, вот в чем было дело. Лишенный возможности выяснить, что такое должно со мной случиться, я просто посиживал в своем маленьком заводном мирке, меж тем как он тикал, крутясь вокруг Солнца, и увлекался в будущее.
Новые письма от Эрика Сандерсона Первого приходили почти каждый день. Всякий раз во время ланча я брал очередной конверт и, не вскрывая, клал его в кухонный шкаф. Некоторые из писем были толстыми, некоторые вполне тянули на бандероли, другие же оказывались настолько маленькими и тонкими, что внутри их мог находиться лишь единственный листок бумаги, сложенный вчетверо. Когда пришло письмо с плотной квадратной карточкой внутри, я понял: прошлая моя личность решила, что я готов получить ключ от запертой комнаты. Но то, что в ней находилось, больше не представляло для меня интереса. Мир за запертой дверью не был частью того меня, к которому я начал привыкать. Если на то пошло, то запертая комната угрожала стабильности моего мирка, и у меня не было ни малейшего желания бросать вызов тем границам, что я вокруг себя воздвиг. Этот конверт отправился в шкаф вместе со всеми остальными.
Я потом все‑таки вскрыл конверт, вложенный в первое письмо, тот, который был помечен надписью «Райан Митчелл». Это произошло вечером после моей второй встречи с доктором Рэндл, когда мне никак не удавалось отделаться от мысли о том, что этот самый Райан Митчелл мог оказаться одним из оставленных Эриком друзей, что там, возможно, содержится способ вновь найти точки соприкосновения с его прежней жизнью. Но все оказалось совершенно не так. Внутри я обнаружил шестнадцать машинописных страниц с глубоко личной, но бесполезной информацией о Райане Митчелле – имена его тетушек и дядюшек (только имена, без фамилий), анализы на аллергические реакции, результаты тридцати двух диктантов, написанных им в возрасте десяти лет, список его подружек, описание того, в какие цвета были окрашены три комнаты его дома. Ни адреса, ни телефона. Совершенно ничего, что могло бы соединить Эрика с этим неизвестным, кем бы там он ни был, ничего из того, что мне действительно могло потребоваться узнать. Эрик Сандерсон Первый озаглавил эти страницы так: «Мантра Райана Митчелла». Я приколол их на кухне к доске для заметок и каждый раз, готовя какое‑нибудь из блюд своего прославленного повара, пытался разобраться, какую пользу можно было бы извлечь из этой информации.
С доктором Рэндл я виделся дважды в неделю и, как уже упоминал, вскоре вообще утратил интерес к этим встречам. Она отвечала на мои вопросы, я – на ее, и мы пили чай. Наши отношения распространялись ровно настолько, и это все более и более становилось максимумом того, чего мне хотелось. Ни к терапевту, ни в больницу я так и не обратился. Я никогда не говорил ей о запертой комнате, а она ничем не давала знать, что ей хоть что‑то о ней известно. Я не говорил ей о письмах. Не говорил о «Мантре Райана Митчелла». По сути, я не говорил ей ни о чем. О чем я мог ей сказать? Моя жизнь была спокойной и бесцельной, и если это не означало ничего хорошего, то и ничего плохого это тоже не означало.
С течением времени я обнаружил, что много думаю о Клио Аамес. Я гадал о ней и об Эрике, о том, как они относились друг к другу, как занимались любовью, какими жестокими словами, сами того не желая, бросались друг в друга, когда ссорились. Я воображал себе ее. Рэндл сказала, что она училась на адвоката. Иногда я представлял ее себе блондинкой, иногда – брюнеткой, то с длинными волосами, то с короткими. Иногда я делал ее чувствительной и заботливой, иногда – крутой и никому не дающей спуску. Это было игрой, своего рода проверкой барьеров на прочность. Идея реальной Клио Аамес – ее кожи, голоса, мыслей, цвета глаз, прошлого, того, что она любила, и того, что ненавидела, ее крови, ногтей, туфелек, месячных, слез и кошмаров, ее улыбки, смеха, отпечатков пальцев на стекле – была для меня чрезмерной (еще одна причина, по которой я не открывал запертой двери). Нет, все призраки, которых я призывал к себе поздними ночами, во время долгих поездок или заполненных сидением перед телевизором послеполуденных часов, были нарисованы моими собственными руками на стенках моей пустой головы. И это была именно та степень близости, которая мне требовалась в отношении кого‑либо или чего‑либо на свете.
Почти через два месяца после того, как я очнулся на полу спальни, прибыла коробка с электролампой.

В прилив ночной субботней толчеи
скользнула тень под рябью разговора
и, замутив неоновый просвет,
круги звонков задела на воде
от трескотни
мобильных телефонов.

Неверный номер,
долетев сюда, за много миль,
меня во сне тревожит.

Как будто кто‑то у дверей звонит.
Похоже, одиночество мое имеет вкус
и тень плывет на запах.
И острым, черным, страшным плавником
нас друг от друга отделяет напрочь.

Открыв глаза, я обнаружил, что лежу в гостиной на диване. Телефон звонил. За исключением одного‑единственного раза, когда позвонила доктор Рэндл, чтобы перенести нашу встречу, он всегда молчал.
Пошатываясь, я вышел в прихожую, совершенно одурманенный, с трудом пробираясь через зыбучие пески сна, но, когда добрался до стола под вешалкой, звонки прекратились. От стен вокруг отскакивали пустые отзвуки эха. Я набрал 1471. По линии донесся шум, похожий на шипение морской раковины: этот в самое ухо ударяющий звук, похожий на шуршание волн, разбивающихся где‑то очень‑очень далеко. Я пару раз нажал на крохотные черные дужки рычага и попробовал снова. На этот раз до меня донесся лязгающий компьютеризованный голос телефонного автомата: «Вам позвонили в… двадцать… двадцать шесть… Номер вызывающего абонента не определен».
Я положил трубку и направился было обратно в гостиную, когда – бум‑бум‑бум‑бум‑бум – звук чьей‑то ладони, стучащей во входную дверь, заставил меня сильно вздрогнуть и покрыться мурашками от ужаса. Я слегка приоткрыл дверь, и в щель ударил влажный порыв вечернего воздуха, пропитанного дождем. Снаружи стоял какой‑то старик. Жилистый, с большим носом и крупным подбородком. В редеющих прядях, начесанных поверх лысины, скапливалась дождевая вода, сбегавшая вниз и повисавшая кристальными серьгами на длинных мочках его ушей. Руки он держал крест‑накрест, запахивая отвороты плаща, и часто моргал из‑за дождинок.
– Да? – сказал я.
– Вам бы надо забрать это в дом. Пропадет. Если уже не испорчено.
Я, проследив за его взглядом, посмотрел на крыльцо. У моих ног стояла насквозь промокшая коробка.
– Да, – сказал я. – Верно.
Он в безмолвном упреке задрал подбородок, затем повернулся и, по‑прежнему сам себя обнимая, заковылял вниз по отданной во власть дождя и желтой от фонарей улице, не сказав больше ни слова.
Коробка на крыльце была большой, вроде тех, которыми вы пользуетесь, когда переезжаете. Она была обернута коричневой бумагой и пропитана влагой. Кроме того, она оказалась довольно тяжелой. Я неуклюже вертелся на крыльце, пытаясь не помять и не порвать ее промокших картонных краев о дверной проем. В конце концов мне это удалось, я осторожно ступил в прихожую и потянулся пяткой назад, чтобы захлопнуть входную дверь. Совершенно синхронно со стуком двери дно коробки порвалось и ее содержимое высыпалось на пол.
Письма. Влажная груда писем на ковре прихожей. Я поставил коробку под вешалкой и нагнулся, чтобы лучше их рассмотреть. Симиану Кеслеву, 90, Шеффилд‑роуд. Гаррисону Броди, 102, Сейнт‑Мэри‑роуд. Стивену Холлу, 3, Йорк‑стрит. Бобу Фентону, 60, Чарльзтаун‑роуд. Ни одно из этих писем не было адресовано мне. Роясь в этой груде, я обнаружил непонятный набор других вещей. Видеокассету, плотно обернутую клейкой пленкой. Пластиковый футляр, содержавший две потрепанные тетради. Намного меньшую и тоже плотно обернутую клейкой пленкой картонную коробку, из которой, когда я поднял ее, чтобы осмотреть, раздался звук разбитого стекла. Я сидел на корточках над этой кучкой мелких вещиц и понимал, что, пожалуй, мне следует засунуть все это обратно в коробку, убрать в кухонный шкаф и постараться обо всем этом забыть. Если бы предметы были более таинственными, то я, возможно, так бы и поступил. Но я этого не сделал. Тетради и видеокассета? Это было слишком просто. Даже будучи такой механической личностью, в которую превратился, я не мог безразлично протекать мимо чего‑то вроде этого.
Оставив груду писем там, где они упали, я взял кассету, футляр с тетрадями и коробку, из которой доносилось позвякивание разбитого стекла, после чего направился обратно в гостиную.

* * *

На видеокассете оказалась длившаяся почти час запись того, как в затемненной комнате вспыхивает и гаснет электрическая лампа.
И ничего больше.
Я пару раз перематывал пленку вперед и назад, просто чтобы в этом убедиться, но там ничего не было, кроме голой лампочки, включавшейся и выключавшейся, включавшейся и выключавшейся в полной тишине. После этого я вытряс на какую‑то газету содержимое маленькой коробки – осколки стекла, проволочную спираль и цоколь разбитой лампы. Я догадался, что, возможно, взираю на «звезду» странного домашнего видеофильма, все еще крутившегося на телеэкране. Осторожно отложив осколки в сторону, чтобы иметь возможность обследовать их позже – бог его знает зачем, – я переключил внимание на тетради.
Первая из них была почти нечитаемой: страницы с формулами и таблицами, абзацы, обведенным красным, целые страницы вымаранного текста. Я быстро ее перелистал, прежде чем обратиться ко второй. Эта тетрадь была в лучшем состоянии, и на ее обложке имелось название – «Фрагмент о лампе». Я открыл ее, и первое же слово заставило меня оцепенеть. Я пробежал глазами вниз по странице, просмотрел ее в обратном направлении и наконец удостоверился в том, что именно у меня в руках.
Закрыв тетрадь, я перевел дух. Мои мысли вертелись вокруг того, как какой‑то отрезок времени может быть засушен и сохранен, подобно тому как засыхает и сохраняется цветок между страницами старой энциклопедии. Память, расплющенная в текст. «Фрагмент о лампе» представлял собой что‑то вроде дневника или расшифровки стенограммы. Это было мое потерянное прошлое.
Дрожащими руками я снова открыл тетрадь.

4
Фрагмент о лампе
(Часть первая)

Клио, в маске и с дыхательной трубкой во рту, пробила головой поверхность воды и взмахнула рукой. Это был широкий, медленный взмах, подобный тем, которые были характерны для завсегдатаев рок‑концертов в восьмидесятых, – полностью влево, затем полностью вправо, рука входила в воду и выходила из нее. Я поневоле улыбнулся. Поднявшись на своем лежаке в тени огромного тента, я постарался, чтобы мой ответный взмах не слишком походил на нацистское приветствие. Я также позаботился о том, чтобы он продлился достаточно долго, чтобы привлечь внимание пожилой четы, расположившейся рядом с нами, и заставить Клио, которая уже вышла из воды по пояс и, раскинув руки в стороны, удерживала равновесие в бурунах, замереть, оторопев от ужаса, прежде чем попытаться сбежать обратно в море.
Подобные выходки мне всегда лучше удавались.
– Клио! – завопил я чересчур уж громко.
Пожилая чета и горстка прочего пляжного люда обернулись, глядя на меня, а затем они перевели взгляд на нее.
– Клио! – крикнул я снова, преувеличенно широко взмахивая рукой. Сложив ладони рупором вокруг рта, хотя на самом деле она не находилась так уж далеко, я выдержал крайне важную паузу, сосчитав до трех. – Клио Аамес! – Затем, исполняя новый, более плутоватый взмах, проорал: – Клио, я люблю тебя!
Пока она пробивалась сквозь волны, одной рукой стягивая с себя маску и вынимая изо рта трубку, а другой – откидывая назад мокрые волосы, превращая их в растрепанный конский хвост, у нее имелась небольшая аудитория. К тому же она была без лифчика, но это ни в коей мере не являлось чем‑то вроде игры «ха‑ха‑ха, все глазеют на тебя». Тела своего Клио не смущается, в смущение ее привожу именно я. Прошла уже почти неделя с тех пор, как мы бросили осматривать археологические достопримечательности греческого острова ради того, чтобы поваляться там же на пляже, и первый день она провела в топе, сняв его лишь на десять минут, но прикрывая соски крышками от пивных бутылок – так сказать, «для акклиматизации», – а остальные четыре с половиной дня ходила по‑простому и с сиськами не канителилась.
По правде сказать, здесь в отношении Клио надо отметить нечто важное. Когда она говорит «сиськи», то это звучит остроумно и привлекательно, вполне в духе двадцать первого века («Какой смысл поднимать шум из‑за таких вещей, Эрик?»), так же, как это безо всяких усилий удается некоторым другим женщинам и, полагаю, некоторым парням. Но когда это слово произношу я, оно звучит у меня как у последнего представителя «желтой прессы» на свете. Сколько бы я ни старался, по‑другому у меня не выходит. Раньше я говорил «бюст», но теперь стараюсь этого избегать, потому что Клио хохочет и говорит, что тогда у меня получается еще хуже – как у помешанного на сексе зануды, которому никто не дает. В последнее время я стал прибегать к болезненно жалкой фразе: «Ты просто прелесть как выглядишь без этого своего топика», – за что иногда удостаиваюсь негромкого «м‑м‑м» и поцелуя в лоб. А вот в ее устах любая «анатомическая деталь» звучит совершенно пристойно.
К тому времени, как Клио добралась до наших лежаков, аудитория более или менее утратила к ней интерес. Она повесила маску и трубку на одну из спиц нашего огромного зонтика и взяла полотенце, которое прикрывало мои ступни от всепроникающего солнца. Вид у нее был слегка осуждающий: внимательно приглядевшись к такому ее выражению, можно было заметить скрывавшуюся за ним улыбку, обычно прорывавшуюся наружу.
– Повторяй за мной, – сказала она. – В нацистских приветствиях нет ничего забавного.
– В нацистских приветствиях нет ничего забавного, – сказал я, снимая солнечные очки и прищуриваясь на нее. – Но все находили забавным, когда это проделывал Питер Селлерс.
– Да, – сказала она, вытирая волосы. – Но у него и выходило забавно, правда?
– Ну да, – ухмыльнулся я. – Ты, как всегда, права.
– Итак, – сказала она. – Что ты собираешься делать?
– Воздерживаться впредь от нацистских приветствий.
– А еще?
– Накупить побольше выпивки, чтобы ты не смогла забраться на ближайший паром и бросить меня здесь, на острове, раз я такой безнравственный червяк?
– А еще?
– Что? – спросил я.
– А еще?
– Что – еще?
– Ты что, тупой?
– И что?
Она закончила вытираться, скомкала полотенце и швырнула его мне в голову.
– Бери себе эту штуку, – сказала она, – и верни мой топ, он мне нужен.
Мы отправились в кемпинговый бар.
Кемпинговый бар хорош тем, что в нем подают по‑настоящему холодное пиво «Амстель», которым мы пробавлялись в дневное время, и по‑настоящему крепкие коктейли, на которые мы переходили, как только небо начинало темнеть. Иногда здесь случаются оранжевые закаты, иногда – а может, и чаще всего – голубизна неба просто становится все более и более серой, и в какой‑то точке этого процесса вдруг замечаешь, что песок и камни под ногами стали теплее, чем воздух. С моря дуют прохладные бризы.
Обычно между «Амстелем» и коктейлями мы отправляемся обедать в одну из таверн, вытянувшихся вдоль береговой полосы. Наш кемпинг находится достаточно далеко от любого рода клубной активности, могущей существовать на этом острове, и только проселочная дорога, сплошь в ухабах и рытвинах, отделяет таверны, универсальный магазин и вход в кемпинг от собственно пляжа.
Заказывая еду, Клио обычно ведет себя как местная. Я же по большей части обхожусь пиццей, потому что, во‑первых, я филистер, а во‑вторых, нахожусь в отпуске и вправе делать все, что захочу.
За пару дней до инцидента с топом и нацистским приветствием я обнаружил: воздух над нашей частью острова так слабо загрязнен, что если в три часа ночи улечься на спину на маленькой слежавшейся песчаной дюне, то можно различить голубые и багровые крапинки Млечного Пути, пересекающего все небо. До тех пор мне ни разу не доводилось видеть Млечный Путь, и я подумал, что во всем этом присутствует что‑то очень близкое к научной фантастике пятидесятых. К «Затерянным в космосе», например.
– Ты обыватель, – сказала на это Клио.
Я кивнул, снова стал смотреть на нее и нацедил через соломинку добрый глоток крепчайшего коктейля «Зомби», купленного в кемпинговом баре.
– Тебе всегда требуется сравнивать то, что происходит в реальной жизни, с тем, что ты видишь в фильмах?
– А что?
– А то, – сказала она, – что из‑за этого ты выглядишь мелким, не интересным, и, – губы чуть вытянуты, голова слегка наклонена, пряди темных волос падают вниз, в глазах играет насмешливо‑сочувственная улыбка, – честно говоря, в такие моменты ты немного смахиваешь на ботана‑неудачника.
– А я и есть ботан‑неудачник. Тебе, вероятно, следует меня бросить, потому что у тебя все получается намного лучше и ты достойна гораздо большего. – Я скрестил на груди руки. – Ты должна это сделать, Клио, ради собственного блага. И вообще…
– Что «вообще»? Я, мол, говорил о настоящих «Затерянных в космосе», а не о том идиотском римейке девяностых, да?
Я опустил взгляд в стакан с выпивкой.
– Все равно, ты смахиваешь на ботана‑неудачника, – снова сказала она, в точности с такой же интонацией, но на этот раз сопроводив свою фразу медленным, не допускающим возражений кивком.
Я пожал плечами.
– М‑м‑м, – сказала она.
Паскудная улыбка Клио есть нечто совершенно особенное – уголки ее обычной улыбки заостряются, точно лезвия, а глаза становятся сплошь наэлектризованными и сияющими. В течение той половины секунды, которую она длится, я думаю, что эта мерзкая, низкая, жестоко‑сексуальная улыбочка представляет собой одну‑единственную совершенную вещь, когда‑либо существовавшую на свете. Яркую горячую вспышку среди миллиарда старых обшарпанных звезд.
– Я люблю тебя.
– Ох, милый, – сказала она с улыбкой. Потом подалась вперед и легонько коснулась пальцами тыльной стороны моей ладони. – До чего же ты провинциален.
Когда я не ответил, она откинулась назад так, что передние ножки ее стула оторвались от пола, и подняла брови.
Тайна вот в чем: самая мысль о том, что Клио Аамес реальна и пребывает в этом мире, причиняет мне боль.
Я протянул ногу под столом, пытаясь ее опрокинуть. Она догадалась о моем намерении, и ее стул со стуком опустился на все четыре ножки.
– Что еще за дурачество? – сказала она.
Позже тем же вечером мы оказались втянутыми в разговор с парой туристов из Лондона. К тому времени мы были в отъезде больше месяца и лишь во второй раз более или менее продолжительно разговаривали с другими. Это было странно – снова говорить так, словно сидишь где‑то в пабе. Им приходилось постоянно нам все объяснять, возвращаться назад и заполнять бреши в новостях. Мы осознали, что наши собственные разговоры эволюционировали в своего рода стенографию – им стал присущ этакий аккуратный минимализм. Покрывать весь холст широкими и яркими мазками ради посторонних казалось нам тратой времени и усилий. Разговор с примечаниями – так назвала это Клио позже, когда мы ковыляли к своей палатке. И все же наши собеседники были очень милы, и мы немало с ними позабавились. Как выяснилось, их квартира располагалась неподалеку от аэропорта Хитроу.
– К шуму привыкаешь, – сказала девушка, Джейн. – Примерно с месяц мы думали, что не сможем его выдержать, но потом просто через это перешагнули. Теперь его там словно бы даже и нет.
– Первую пару ночей здесь, в палатке, – сказал парень, Пол, – нам стоило немалых трудов, чтобы уснуть. Пусть даже мы и не слышим больше самолетов у себя дома, но вот заснуть без них поначалу не могли. Насколько же это странно, а? – Он на секунду призадумался. – Словно бы в тишине чего‑то не хватает.
– Здорово, – сказал я. – Антизвук.
Клио скользнула по мне взглядом.
– И Дымка, – добавила Джейн, снова вступая в разговор. – Когда мы только‑только туда въехали, я думала, что у Дымки будет нервный срыв.
– У Дымки? – переспросила Клио.
– Это наша кошка. Она уже старенькая, раньше жила у двоюродной бабушки Пола. Сиамка, очень чувствительная.
Джейн какое‑то время поразглагольствовала о своей кошке Дымке, рассказала пару кошачьих анекдотов, которых я не запомнил.
– А у нас только что появились два котенка, – улыбнулась Клио. – И оба – мальчики.
– М‑м‑м, – сказала Джейн. – И как их зовут?
Я внутренне ухмыльнулся.
– Гэвин и Иэн, – сказала Клио.
Лица Джейн и Пола, с которых до тех пор не сходило выражение «как мы рады с вами познакомиться», словно бы осунулись, черты их стали слегка расплывчатыми. Это было нашим вознаграждением: мы с Клио затратили немало сил, подыскивая имена, которые могли бы вызвать именно такую реакцию. Имена, совершенно для котов не подходящие, абсолютно неуместные и все‑таки допустимые, что не могло не сбивать с толку.
– М‑м‑м, – сказала Джейн, но только чуточку погодя.

* * *

– Утомительно, когда не знаешь людей, правда? – сказала Клио позже.
– Приходится даром тратить слова, – согласился я.
Мы пили «Зомби» на протяжении почти всего вечера. Я недоумевал, почему мы не набрались сильнее. Завтра, решил я, нам придется подналечь, чтобы как следует напиться. Какое‑то время мы молча брели к палатке.
– Знаешь, о чем я думаю?
– Что мы как следует не опьянели?
– Хм, – сказал я. – Ты что, всегда знаешь, что у меня на уме?
– Да.
– Всегда?
– Именно так.
– Ну и ну, – сказал я. – Угадаешь, о чем я сейчас думаю?
– Это непристойно.
– Ну и ну, – снова сказал я. – Я поражен.
Она стиснула мою ладонь, потом отпустила ее и обвилась рукой вокруг моей талии, засунув пальцы в задний карман моих шорт. Потом склонила голову мне на плечо, и дальше мы так и шли.
Молния у нашей палатки была слегка испорчена. Скоро она сломается совсем, но в то время ее все еще можно было открыть, если ты знал, как это делается, если у тебя был подход. У Клио он был, у меня не было. Пока она обеспечивала нам доступ внутрь, я стоял, глядя, как крупные мотыльки вьются вокруг слабого электрического фонаря, время от времени об него ударяясь. Ночь целиком состояла из звезд, пустого пространства и запаха горелых насекомых. Ветра не было.
Мы занялись любовью, а когда кончили, Клио, меж тем как я все еще пребывал у нее внутри, согнула руки в локтях и улеглась мне на грудь – ее голова покоилась у меня на плече, а лоб касался моего подбородка.
Все ощущалось так ясно, все было донельзя сфокусированным и точным. Мои пальцы лежали на ее влажной спине, поверх ее ребер. Из‑за моего дыхания ее тело приподнималось и опускалось, а из‑за ее собственных вдохов и выдохов слегка натягивалась и расслаблялась ее кожа. Сопротивление наполнению моих легких: вес Клио в этом мире. Я убирал волосы с ее виска, следуя изгибу ее уха так нежно, как только мог, проводя рукою поверх обитающих там призрачных волосков, почти что их не касаясь. Это было всем, и в самой сердцевине всего пребывало простое, совершенное вот так, как оно есть.
Рука Клио пролезла у меня под спиной, и ее пальцы обвились вокруг моего плеча. Когда она наконец заговорила, я ощущал исходивший из нее воздух, превращавшийся в слова.
– Обещай, что оставишь меня, если тебе когда‑нибудь это понадобится.
– Что? – Я изогнул шею, пытаясь ее увидеть. – Не говори глупостей, не собираюсь я тебя оставлять.
Она приподняла голову, и ее глаза встретились с моими.
Я нахмурился.
– Я не шучу, – сказала она. – Если тебе необходимо покинуть меня, если я делаю тебя несчастным, тебе надо просто так поступить, и все. – Она оперлась на локти и задвигала бедрами, освобождаясь от меня. – Ты должен пообещать мне, Эрик. Это очень важно.
– Эй! – Я потер ей руки. – Что такое?
Она долго на меня смотрела сверху вниз, и я всерьез стал опасаться, что она вот‑вот заплачет.
– Эй! – снова сказал я, откидывая ей волосы с лица.
– Да ничего, – сказала она с расплывчатой улыбкой. Затем снова улыбнулась, на этот раз более узнаваемо. – Ничего, просто я не в себе.
Я обхватил ее руками, и она снова опустилась на меня. Мы держали друг друга в объятиях, и ее голова лежала у меня на груди.
– Ну же, – сказал я. – Выкладывай.
– Ты весь в поту, – сказала она, приподняв голову.
– Ты тоже.
Какое‑то время мы так и лежали.
Я прислушивался. Снаружи палатки не раздавалось ни звука.
– Я бы не перенесла, если бы я тебя погубила, – сказала она.
– Клио, – сказал я, гладя ее по затылку, – ты же не можешь отвечать за все, что с нами произойдет.

* * *

Кофе в Греции пьют холодным, обычно без молока и без сахара, но туристам склонны подавать и то и другое. Его называют «фраппе», или «нескафе‑фраппе», или просто «нескафе».
Мы, устроив себе выходной, сидели снаружи кофейни в городе Наксос, глядя на гавань. Наксос называют зеленым островом, пусть даже в настоящее время он не очень‑то зелен, хотя, с другой стороны, лето уже на исходе, а представление о том, что нечто может оставаться зеленым круглый год, является, вероятно, чисто английской особенностью. В любом случае, все относительно. На некоторых других греческих островах зелени гораздо меньше, там одни только скалы да песок. Если верить путеводителю, древние греки вырубили исконные леса на большей части своих островов и заменили их оливковыми деревьями. У оливковых деревьев попросту нет таких корней, которые могли бы позволить им удерживаться в почве на склонах, так что все это земное богатство оказалось смытым в море или обращенным в пыль, и теперь эти острова представляют собой лишь гребни каменистых гряд с разбросанными там и сям заплатами бурой травы и ящерицами.
Наксос красив, но по‑настоящему он не зелен, во всяком случае не сейчас.
Официантка подала нам фраппе с молоком и сахаром, ни о чем не спрашивая, но, с другой стороны, я был одет немного в стиле Хантера С. Томпсона – шорты цвета хаки, небесно‑голубая гавайка, изукрашенная чайками, огромные солнечные очки и шляпа с маленькими полями, – так что это, по всей вероятности, было из‑за меня.
Когда вам подают фраппе, то, если он по‑настоящему хорош, кубики льда лежат внизу, на самом дне. По мере того как напиток убывает, становясь в большей мере кофе и в меньшей – пеной и сливками, лед постепенно пробивается кверху. Подобно огню, это оказывает своего рода гипнотическое воздействие.
Клио сказала что‑то о наполовину высеченном из камня колоссе высотой в двадцать пять футов в древнем карьере на другой стороне острова. Этого оказалось достаточно, чтобы я заморгал, оторвав взгляд от своей чашки.
– Что?
Она положила путеводитель на стол и слегка опустила темные очки:
– Проснись!
– Понятно, – сказал я с улыбкой. – Это, наверное, из‑за жары.
Клио водрузила очки обратно на переносицу и с секунду меня рассматривала.
– Тебе надо повышать жизнестойкость, Сандерсон. Что мне от тебя толку, если ты подорвешь здоровье?
Я превозмогал все ее язвительные уколы.
– Я тебе нужен только здоровым?
– Да, – сказала она.
Через несколько часов после того, что я неуклюже обозначил про себя как временный кризис, испытанный Клио, мы снова занялись любовью, в сколько‑то там часов утра. Во второй раз это было чем‑то сонным и медлительным, плывущим по течению, почти бессознательным. Клио что‑то очень тихо говорила, пока я двигался внутри ее, и я тоже говорил, и эти слова являлись откуда‑то с очень большой глубины, просто слова, и все. Ночные слова, сексуальные или там астральные, я не знаю, слова, не предназначенные для разговоров при свете дня. Не те слова, что можно запечатлеть с помощью букв и чернил. Я и в самом деле не знаю, как это объяснить, но все было именно так.
– Я люблю тебя, – сказала Клио из ниоткуда, когда я потянулся через стол, чтобы взять путеводитель.
– Знаю, – кивнул я, беря книгу и начиная ее листать. – Мне тоже нравится проводить с тобой время.
– Пьяница, – рассмеялась она. – Таким я тебя ненавижу.
– Таким ты сама меня изобрела.
– Отдай‑ка мне книгу, – сказала она. – Хочу показать тебе этого каменного истукана.

5
Белое Облако и Голубая Гора

Видеокассета, на которой вспыхивала и гасла лампа, покоилась на видеомагнитофоне под телевизором, в темноте. Осколки и обломки разбитой лампы лежали в коробке, осторожно ссыпанные туда вдоль складки газеты, чтобы Иэн не поранил себе лапы, бродя по дому поздней ночью. Коробка с лампой была заклеена и стояла над камином, словно урна с прахом. Письма и бандероли от Эрика Сандерсона Первого, по‑прежнему невскрытые, лежали на полке за дверью кухонного шкафа. Капли дождя, каждая из которых сама себе представлялась голубой планетой, населенной бактериями, ударялись в окна и размазывались под ветром, стекая по наружной стороне стекол. По углам копилась пыль, а мои собственные тени, подобно теням Хиросимы, оставались на подоконниках и плинтусах. Пауки делили свои территории на бескрайних просторах полов и потолков. Не все на нижнем этаже дома оставалось по ночам совершенно тихим и совершенно неподвижным.
Наверху, сбоку от лестницы, располагалась запертая дверь, знакомая и неподвижная. Рядом с ней – дверь в мою спальню, реальная, функционирующая и не вполне закрытая. Меж дверью и рамой имела место щель шириной с кота, и сквозь нее от пола до потолка пробивался клин желтого света от лампы светильника на прикроватном столике. За этой щелью, внутри спальни, лежала на ковре неудобочитаемая тетрадь – четыре колонки чисел и перечеркнутая диаграмма взирали на потолок. На двуспальной кровати лежали: кот Иэн, уткнувшись носом в собственный хвост, этакий спящий клубок; «Фрагмент о лампе», засунутый между подушкой и стеганым одеялом; и я, на своей стороне, прикрывший рукой глаза от света, которому снилось вот что.
Я шел по испещренной солнечными пятнами аллее, вдоль которой росли давно не стриженные кусты и лозы и стояли полуразрушенные греческие колонны и классические белые статуи с отвалившимися руками или головами. Разбитые постаменты клонили своих потрепанных непогодой хозяев под такими углами, которые угрожали бы опрокидыванием или соскальзыванием любому реальному человеку. Воздух, насыщенный сладким запахом то ли эвкалиптового, то ли камфорного масла, был таким горячим и живым, что, попадая в рот, выпаривал из него влагу с нежной, задушевной заботой. Я прошел мимо старой мраморной статуи знаменитого шеф‑повара, который написал мою поваренную книгу. С его покрытого лишайниками лица взирали пустые глаза, меж тем как сам он, высокий и агрессивный, воздевал к небу огромную ложку так, как какой‑нибудь герой мог бы воздевать свой меч. Немного дальше, в глубокой нише, к грубо высеченному в камне пианино прислонился оплетенный паутиной Хамфри Богарт, и в его закопченной каменной руке застыл закопченный каменный стакан, который он держал возле лацкана закопченного каменного смокинга.
Достигнув конца аллеи, я прошел под осыпающейся аркой и оказался среди остатков большой открытой площади, в центре которой располагалась римская купальня. Купальня была наполовину пуста, и всю воду, что в ней была, покрывал неподвижный ковер из листьев развесистой ивы, пробившейся сквозь древние плиты. Я направился к этому дереву, осторожно переступая через оживленную цепочку черных муравьев и огибая кочки высокой бурой травы, тоже протолкавшейся к свету, где только это позволили камни.
Подойдя ближе, я заметил большой пластиковый лежак, установленный в тени дерева. На нем, на боку и спиной ко мне, лежала девушка. Когда я приблизился, она принялась что‑то искать в своей сумке, и все мои внутренности подпрыгнули к горлу во влажном толчке узнавания.
– Клио!
Клио Аамес оставила то, чем была занята, обернулась и подтолкнула кверху свои солнечные очки, так что они обхватили ее длинные черные волосы наподобие ленты.
– Черт возьми, – сказала она. – Посмотрите, кто пришел.
Оказавшись под деревом, я нагнулся, меж тем как она приподнялась, и сгреб в охапку ее совершенно реальное тело, согретое летним зноем. В ответ она тоже крепко обхватила меня руками, и мы вместе опустились на лежак. Так мы провели долгое время – обнимаясь, зарываясь лицами в шеи друг другу, глубоко дыша и оставаясь совершенно неподвижными.
– Ты здорова? – спросил я из‑под самой мочки ее уха, скорее одним лишь выдохом, нежели звуком.
– По‑моему, да. Вполне. – Воздух, слова, доносившиеся изнутри нее, щекотали мне шею. – Я по тебе скучала.
– Я забыл тебя, Клио. Я обо всем этом забыл. Мне очень, очень жаль.
– Эй, брось, все в порядке. – Ее рука лежала на моей шее, и пальцы поглаживали завитки волос у меня на затылке. – Я здорова. Все хорошо. – Она нежно отодвинулась от меня, чтобы заглянуть мне в глаза. – Все хорошо. Теперь мы здесь, и все хорошо.
– Клио, – сказал я.
– Все нормально. Я понимаю.
– Тебя же нет.
– Вот она я, прямо перед тобой.
– Нет, это не ты. Ты умерла.
Клио окончательно высвободилась из моих объятий и села прямо.
– Для твоего сведения, – заявила она, – я, по‑моему, выгляжу очень даже неплохо. – Она провела руками от топа бикини до трусиков, чтобы подчеркнуть сказанное. Через секунду снова посмотрела на меня. – Полагаю, в этой части ты со мной согласишься.
– Ты выглядишь просто фантастически.
– Фантастически для мертвой?
Я пропустил это мимо ушей, чувствуя, как на лице у меня заиграла улыбка.
– Не заводись, Аамес. А с чего это вдруг ты опять стала носить свой топик?
Я потянулся, чтобы прикоснуться к ней так же, как только что прикасалась к себе она сама, но она сильно шлепнула меня по ладони в преувеличенном изумлении.
– О господи! «Клио, ты мертва. Клио, можно мне посмотреть на твои сиськи?» Есть для тебя одно словечко: некро‑, – она разделила слово пополам и пришпилила ко мне обе половинки тычком указательного пальца, – филия. Вот до чего ты деградировал, когда я оставила тебя?
Я уставился себе под ноги с самым серьезным видом, на какой был способен, и произнес хриплым голосом самурая из второразрядного фильма:
– Мне стыдно.
– Вот и хорошо, – сказала она, подтягивая колени к подбородку. – А теперь расскажи‑ка мне, что там происходило в «Жителях Ист‑Энда».
Этим‑то я и занялся. Я наполовину успел пробраться через запутанную и неправдоподобную фабулу, окружавшую возвращение одного из злодеев этого сериала, когда Клио подалась ко мне, обвила рукой мой затылок и поцеловала меня, сначала очень нежно, а потом глубоко и от души.
– Слушай дальше, – тихо сказал я, когда мы разъединились. – Я еще не рассказал тебе, как снова забеременела та дурочка с унылыми глазами.
Клио улыбнулась какой‑то пустой улыбкой и прижалась своим лбом к моему.
– Мне так жаль, что это случилось, – сказала она.
– Да, – сказал я. – Он теперь стал не таким интересным. Думаю, и рейтинги упадут.
– Эрик…
– Понимаю, прости. Ты знаешь, как это у нас получается? Как нам вообще удается шутить?
– Уродские уроды, – проворковала Клио, слегка кивая и тем самым заставляя меня тоже кивать.
Несколько секунд мы продолжали прижиматься друг к другу лбами.
– Можно ли было?.. Мог ли я хоть что‑нибудь сделать? Клио слегка отодвинулась, чтобы мы могли смотреть друг другу в глаза. Ее ладонь по‑прежнему лежала у меня на плече. Она помотала головой.
– Даже и не знаю.
Я взял ее за другую ладонь и обеими руками прижал ее к своим коленям.
– Кли, скажи мне что‑нибудь, чтобы я убедился, что это не сон.
– Что‑нибудь вроде чего?
– Что‑нибудь, о чем бы я не знал, чтобы мне пришлось пойти и посмотреть на это, и, когда бы я так сделал, оказалось бы, что ты говоришь правду.
– Не думаю, чтобы это могло бы в чем‑то убедить.
– Тогда просто скажи, что я не сплю.
– Может, и спишь, – сказала она. – Может, это тебе снится.
– Я не хочу. Клио, мне одному не справиться.
Раздался удар: бум!
Мы оба сильно вздрогнули и повернулись к римской купальне. Слежавшиеся на водной поверхности листья медленно вращались по спирали.
– Там что, есть что‑то живое?
Клио кивнула:
– Да.
– И что это?
– Не знаю, – сказала она, глядя на воду. – Оно появляется снизу, где все черным‑черно.
Раздался еще один удар.
Маленькие волны пробежали по замусоренной поверхности, плескаясь в заплесневелые плиты.
– Ты готов? Это оно самое.
Клио держала меня за плечи, стараясь улыбкой выразить твердость духа, что ей почти и удавалось.
– Кли, что происходит?
Бум!

6
Охотник за временем

Бум!
Одним рывком я пробудился, мигая от электрического света. Непонятно было, являлся ли этот звук частью какого‑то моего сновидения или же он был реальным, исходящим извне. Кот, ушки на макушке, стоял в изножье кровати, огромными глазами уставившись в стену. Я, как только мог, старался сохранять спокойствие, про себя отсчитывая секунды тишины: одна… две… три… четыре… пя…
Бум!
Иэн исчез, взметнувшись рыжим клубком нервной энергии, а я весь сжался от страха.
Еще один удар.
Хлопок.
Глухой стук. Удар. Еще хлопок.
Инстинкты наводнили меня химическими реагентами, вызывающими онемение в пальцах, губах и ушах. Желудок расслабился, подступила тошнота, и каждый волосок на теле встал дыбом, насыщенный электричеством. Физиология понуждала меня бежать, спасаться бегством. Но я не побежал. Инстинкты преодолела логика, когда я осторожно сел на кровати, и некая твердая рука завладела всеми струнами организма, отводя мои действия от паники и направляя их. Я сделал несколько глубоких вздохов, а затем как можно тише поднялся и прокрался на лестничную площадку.
Громыхающие, хлопающие, лязгающие и дребезжащие звуки исходили из‑за запертой двери, и они нарастали, становясь все более и более агрессивными. Пока я стоял там, стараясь унять дрожь, следить за дыханием и сохранять спокойствие, до меня начало доходить, что во всем этом шуме было нечто неладное. Потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться, в чем именно состояло это нечто: грохот и хлопанье из‑за закрытой двери вроде бы доносились издалека. Судя по размерам дома, запертая комната никак не могла быть большой, в лучшем случае она была чуть меньше моей спальни, а возможно, представляла собой лишь кладовку. Следовательно, это было невозможным, и все же казалось, что звуки отдаются от голых стен, словно бы несясь из дальнего конца огромного пустого склада.
Неистовый шум сделался еще сильнее, обратившись в яростную молотьбу бешеных ударов и в раскаты металлического звона. Я подался вперед, вслушиваясь изо всех сил, чтобы найти какую‑нибудь разгадку. При этом слегка коснулся ухом запертой двери – чуточку, едва‑едва. В то же мгновение, когда это произошло, в ту долю секунды, на которую часть моего тела вошла в соприкосновение с краской, весь сокрушительный шум, хлопанье, стуки, все вообще – остановилось намертво.
Шок заставил меня отпрянуть назад, словно бы я обжег пальцы. Зажав рот рукой, я старался не шевелиться, старался не дышать.
Из‑за закрытой двери на меня накатывалась глубокая плотная тишина. Абсолютная. Тяжелая. Чем‑то чреватая. Эта тишина была звуком, свидетельствующим о том, что за тобой наблюдают.
Я ждал.
Ждал, что же произойдет.
Минуту.
Две минуты.
Совершенно ничего не происходило.
Десятью минутами позже я, вооружившись молотком из ящика для инструментов, рылся в кухонном шкафу среди невскрытых писем от Эрика Сандерсона Первого. Найдя конверт с квадратной картонкой внутри, я взрезал его с одной стороны и потряс. В руку мне упал ключ.

* * *

– Я вхожу, – сказал я перед дверью, и меня удивило то, как отчетливо и громко прозвучал в тишине мой голос. Собственные внутренности представлялись мне раскачивающимися эластичными лентами. Мочевой пузырь распирала горячая тяжесть. – Вхожу. Отпираю дверь.
Ключ клацнул в замочной скважине. Нажав на ручку, я медленно открыл дверь. Тишина. Держа молоток возле своего правого уха, готовый обрушить его на все, что могло бы замаячить во тьме, я боком протиснулся внутрь, шаря левой рукой по стене. Наконец обнаружился выключатель, я им щелкнул, и загорелся свет.
Посреди комнаты стоял картотечный шкафчик.
И больше ничего.
Там никого не было.
И комната, да, оказалась меньше спальни, слишком крохотной, чтобы можно было как‑то объяснить те звенящие раскаты эха. Единственное окно было заперто. Насколько я мог видеть, не было никакой возможности для того, чтобы кто‑то мог проникнуть сюда и выбраться отсюда, но я по‑прежнему держал молоток наготове.
Четыре из пяти ящиков картотеки были пусты. В пятом я обнаружил одну‑единственную красную картонную папку, внутри которой находилась одна‑единственная страница машинописного текста.
Я не вынимал папку из ящика и не читал эту страницу. Одну, две, три, четыре секунды я вообще ничего не делал. В конце концов я задвинул ящик и, опершись спиной о картотеку, попытался уловить, что же во всем этом неладно. Дело было не только в звуках. Начиная со своего второго дня в этом мире я воображал, что в этой комнате содержатся все факты и цифры, касающиеся моей утерянной личности, бумажные следы жизни Эрика Сандерсона Первого и фотографии – его самого, Клио Аамес и всех, кто с ними тесно общался. Постоянные свидетельства в цветной печати и в текстах, доказывающие, что они действительно жили на свете, что и эти люди, и времена, и события реальны и когда‑то имели место среди сплетения всех прочих обстоятельств. Я едва ли не предвкушал, что там окажется множество вещей, некогда принадлежавших Клио, – прежде всего, это было бы логическим объяснением того, что комната была запечатана. Но там ничего не было. Чтобы окончательно убедиться в этом, я еще раз осмотрел картотеку и все остальное. Вытащив красную папку из пазов, в которых она была закреплена, и сунув ее себе под мышку, я вышел оттуда, выключив свет и закрыв за собой дверь.

* * *

Из холодильника я достал бутылку водки (у меня появилась привычка выпивать порцию‑другую наедине с видео по вечерам, а время от времени – и после полудня) и налил себе добрых полстакана поверх льда. В кухне снова появился Иэн – теперь он был сама храбрость, весь его вид так и говорил «никогда в жизни я ничего не пугался!» – и принялся вкрадчиво тереться своим тучным тельцем о мои ноги. Я вскрыл для него банку тунца и, прихватив стакан и бутылку, направился в гостиную.
Телевизор – великое средство для приведения сознания в норму. Включив его, я повалился на диван, поставив водку на пол у своих ног и положив сбоку от себя красную папку. Чтобы успокоить нервы, я сделал несколько глубоких, обжигающих горло глотков, а затем открыл папку и вынул из нее лист бумаги. Вот что было там напечатано:

Вообрази, что ты на озере, в лодке.
Дело происходит ранним летним утром. В то время, когда солнце не вполне еще выбралось из‑за горизонта и длинные, вытянутые тени оставляют следы на холмах, словно тигриные когти. Проплывая под лучами солнца, ты чувствуешь их теплоту, но в тени воздух все еще прохладен, и туман цепляется за все укромные уголки и выступы, где только это возможно.
Время от времени налетает держащийся понизу ветерок, поднимая на воде рябь и легонько покачивая твою лодку, плывущую по утренней ряби, в которой инь постоянно чередуется с ян. Поют птицы. Это отчетливые, ясные звуки, свободные от того жужжащего фона, который появляется, когда день разворачивается в полную силу. Время от времени можно слышать шуршание листьев под ветром или всплески волн побольше, разбивающихся о борт лодки, но больше ничего.
Опуская руку за борт, ты испытываешь дрожь от соприкосновения с водой, от равномерного ее игривого колыхания, при котором она то касается костяшек твоих пальцев, то отпускает их в ритме, пронизанном холодом. Вытягиваешь руку обратно и наслаждаешься тем, как исчезает ломота в пальцах. Держа руку перед собой, закрываешь глаза и ощущаешь крохотные проявления борьбы сил природы – сил гравитации и поверхностного натяжения воды, пока жидкость отыскивает пути на твоей коже, собирается в капли, которые затем срываются вниз, и каждое падение капли сопровождается отчетливым шлепком.
А теперь, именно на этом шлепке, – остановись. Прекрати воображать. Теперь игра начинается по‑настоящему. Вот что очевидно, чудесно и ужасно в одно и то же время: озеро в моей голове, озеро, которое я вообразил, только что стало озером в твоей голове. Не имеет значения, что ты никогда меня не знал или же ничего обо мне не знаешь. Я мог бы уже умереть, мог бы умереть даже за сотню лет до твоего рождения, и все же – подумай об этом хорошенько, так подумай, чтобы, миновав очевидное, добраться до изумительного чуда, – озеро в моей голове стало озером в голове твоей собственной.
Позади, или внутри, или на всей протяженности трехсот семи слов, что составили мое описание, позади, или внутри, или на всей протяженности тысячи шестисот восьмидесяти трех знаков, употребленных дня этого, существует своего рода течение. Чисто концептуальный поток, не имеющий ни массы, ни веса, ни материи, не привязанный ни к гравитации, ни ко времени. Поток, который может быть виден только в том случае, если ты решишься смотреть на него именно под тем углом, под которым мы глядим на него сейчас, но тем не менее поток этот направлен непосредственно из моего воображаемого озера в твое.
Далее, попробуй увидеть все потоки человеческого взаимодействия, общения. Все те связующие потоки, направленные к людям и пролегающие между людьми, проходящие через тексты, картины, речь и комментарии телеведущего, льющиеся сквозь общие воспоминания, случайные связи, события, свидетелями которых были несколько человек, потоки, затрагивающие прошлое и будущее, причины и следствия. Попытайся увидеть этот обширнейший лабиринт озер и каналов между ними, оценить его размеры и внушающую священный ужас сложность. Эту огромную, богатую среду. Этот водный рай всех сведений, сознаний и личностей.
А теперь вернись к своему озеру, к своей легонько покачивающейся лодке. Но на этот раз пойми, что это за озеро, разберись, что представляет собой это место, и, когда ты будешь готов, перегнись через борт лодки. Вода чиста и глубока. Преломленный солнечный свет прорезает ее голубыми клиньями, уходящими вниз, в прозрачные холодные глубины. Сиди спокойно, жди и наблюдай. Не шевелись. Будь в высшей степени неподвижен. Говорят, жизни свойственна цепкость. Говорят, что при наличии половины шанса или менее того жизнь будет расти, существовать и развиваться даже в самых неблагоприятных и невероятных местах. Жизнь, говорят, всегда находит себе пути. Не издавай ни звука. Продолжай смотреть в воду. Продолжай смотреть и наблюдать.

Я пару раз перечитал этот текст. Положил страницу обратно в папку. Осушил стакан с водкой. Протер глаза. Сказал: «О господи». Налил себе еще порцию и снова тяжело опустился на диван. Мимо, не обратив на меня ни малейшего внимания, прошел кот. Холодильник гудел. Все остальное состояло из стучащего в окна дождя. Все это не имело совершенно никакого смысла, а если и имело, то я слишком устал и вымотался, чтобы его увидеть. Закрыв глаза, я сосредоточился на жжении водки, позвякивании кусочков льда в стакане и простых усилиях, требуемых для дыхания.

* * *

Я проснулся на диване посреди увиденной во сне встречи с доктором Рэндл.
– Но это же не… – проговорил я вслух и тут же осекся, поняв, что это был сон.
Пока я спал, что‑то изменилось.
Мое одурманенное, лишь наполовину пробудившееся внимание обратилось внутрь, словно пронзающий тьму яркий луч фонаря, и меня поразила его неожиданная ясность. Я увидел все свое сознание, которому было четыре месяца от роду, свою шестнадцать недель формировавшуюся личность, – увидел совершенно, во всей полноте, живо и ярко, во всех деталях. Я различал даже сновидение‑воспоминание, которое все еще проигрывалось где‑то на заднем плане, отмечая, что лента крутится все медленнее, по инерции, теряя связность.
Оттолкнувшись от подушек, я сел на диване прямо. Ощущение ясности расширилось. Все в комнате, все предметы и их пространственные связи, все цвета, освещенность, оттенки, все давление воздуха и скачущие звуковые волны, – все это приобрело остроту лезвия бритвы, все вошло в обжигающий и слепящий фокус. Глаза мои, широко открытые и шарящие вокруг, обнаружили стакан водки, который я все еще держал у себя на коленях. Это меня ошеломило. Я поднял его так осторожно и нежно, как только мог, изо всех сил стараясь не оказать никакого воздействия на то, что происходило внутри его. Три кубика льда подтаяли, края у них закруглились, и у каждого появилась своя собственная сложная загадка асимметрии, призрачные плоскости и трещинки. Вокруг каждого кубика завивались, смешиваясь между собой, талая вода и немного более плотная водка, образуя миниатюрные погодные системы и штормовые фронты. Я думал о недолговечных цветных спиралях нефти, растекающейся в воде, о прискорбном вращении и разбегании галактики, о шестеренках маргариток в зеленой траве, приводящих в действие гигантский механизм эволюции, о водовороте сливок, разматывающих свои спиральные ветви в забытой чашке кофе, и все это являлось откуда‑то одновременно, но отнюдь не мешало. Все идеально согласовывалось с прекрасной, едва ли не травмирующей действительностью субстанций, форм, движений и освещенностей в стакане. Это было слишком ясным, слишком огромным, от этого перехватывало дыхание. Я почувствовал покалывание у себя в глазах и понял, что плачу.
Какое‑то движение разомкнуло мое внимание. Перефокусировав зрение, я устремил взгляд мимо стакана водки в статическое жужжание помех на телеэкране. Несколько секунд я оставался совершенно неподвижен, а потом медленно опустил стакан на пол, стараясь ни на миг не отрывать взгляда от экрана. Вдалеке, в глубинах белого шума, было нечто живое – скольжение мыслей, плывущих вперед, движущееся тело понятий и почти не ощутимых образов.

Я медленно слез с дивана на пол и пополз к телевизору, стараясь пристальнее вглядеться в рябь шипения за стеклом, свидетельствовавшего об отсутствии сигнала. Когда я приблизился, это существо меня заметило. Оно набрало скорость, чтобы скрыться из виду, и рывком исчезло за нижним правым углом экрана.
Я подползал все ближе, ближе и ближе, пытаясь снова уловить проблеск или отраженную тень этого существа в бездне необозримых пространств, образуемых помехами, и тогда –

С пронзительной электрической вспышкой экран подался вперед, и свет везде погас. Уже в темноте телевизор свалился на пол с тяжелым стеклянным стуком, а я отпрянул и в животном ужасе стал карабкаться обратно, перебирая по полу пятками и ладонями. Ударившись плечами о диван, я неуклюже на него взобрался и стал подтягивать кверху колени, пока они не уперлись мне в подбородок, после чего обхватил руками лодыжки. Все мое тело так и корчилось, отчаянно стремясь куда‑нибудь убежать, но темнота, тишина и паника парализовали меня, заставили окаменеть. Я старался дышать беззвучно, но и дыхание мое, и мышление были вспороты, разрублены, разорваны в клочья. Ничего другого я не слышал, да и не видел. В комнате была кромешная тьма.
Нет.
Не вполне кромешная. Маленький зеленый индикатор детектора задымления, расположенного на потолке, стал моей далекой Полярной звездой. Едва‑едва испуская слабый свет, он восстановил из темноты очертания книжного шкафа и журнального столика, а также задней панели опрокинутого телевизора. Я сосредоточился на этом круге и на своем дыхании. После более длительной адаптации даже этой рассеянной пыльцы света будет достаточно, чтобы видеть. А когда я смогу видеть и различу дверь, то сумею справиться со своими онемевшими ногами и бежать.
Что‑то яростно и грузно ударилось в дальний конец дивана, все сдвигая в сторону и заставляя крениться тяжелым, выворачивающим нажимом. Я рванулся вправо, глубоко вонзившись пальцами в мягкую обивку подлокотника, стараясь противостоять инерционному моменту, стремившемуся опрокинуть меня за борт, и, с огромным трудом, мне это удалось. Тяжело откачнувшись обратно на свое место, я продолжал одной рукой крепко цепляться за подлокотник, а другую закинул за спинку дивана и, зафиксировав локти и напрягая все мускулы, глубоко и плотно вдавливался в угол. Мыслей не было – мое мышление походило на груду разбитого стекла, а дыхание было таким быстрым, что темнота вокруг начала клубиться. Мне хотелось броситься к стене в надежде удариться о дверь или, по крайней мере, около двери, а потом ее нашарить, но я не мог преодолеть ужаса, сковывавшего мне ноги. Бум! – еще один удар, непосредственно сзади и подо мной, гораздо более сильный, подобный крушению медленно движущегося автомобиля, и задняя сторона дивана рванулась кверху и запрокинулась вперед, из‑за чего я, раскинув руки и ноги, полетел в пустоту, а потом ковер и пол навалились на меня.
Понятия, чувства, очертания слов – все это разлетелось в моей голове на части во всплеске ощущений, текстур, схематичных воспоминаний, букв и звуков, брызнувших в стороны при моем приводнении. Я стал погружаться, все глубже и глубже, увлекаемый силой своего падения, и при этом у меня не было ни мысли, ни представления, ни какого‑либо воспоминания о кислороде или о дыхании вообще.
Я вынырнул, кашляя и хватая ртом воздух, самую идею воздуха. Смутная физическая память о материальности пола сохранилась, но теперь я покачивался и плыл, пытаясь подавить воду идеей пола, в текучем представлении, в нескончаемо перекатывающихся холодных волнах ассоциаций.
Все вокруг было темным и черным, кроме слабого зеленого мерцания Полярной звезды. Не было больше никаких очертаний, ни книжного шкафа, ни задней стенки опрокинутого телевизора. Был только я, в одиночестве рассекающий воду посреди этой огромной концептуальной формы: концепция выступала в роли окружающей среды, обладающей своими собственными характеристическими глубинами, движущейся, меняющейся и развивающейся во времени и пространстве тем же образом, как это происходит со всеми словами, идеями и представлениями. Нет, нет, нет. Я пытался стряхнуть с себя этот способ существования, заставить идею уйти обратно за материю, принудить свое тело найти и принять жесткую реальность пола, как объективное существование песка, камней и цемента, тяжелых физических атомов вне слов, идей или логических связей, но мой разум находил для этих вещей лишь слова, идеи, знаки и связи, но совершенно ничего прочного, материального, а действовать без указаний разума мое тело не могло. Я снова опустил глаза, пытаясь усилием воли вернуть себя обратно в привычный мир твердых тел. Но даже смутное телесное воспоминание о твердой почве уже развеялось, и ноги мои бились в невещественной жидкой черноте. Ни мира, ни своего разума, ни способа связи между ними, ни того, в чем коренился сдвиг в восприятии, – ничего этого я не контролировал и не мог исправить того, что произошло. Но я должен был убраться прочь. Прочь от невообразимо глубокой черноты у себя под ногами, от твари в телевизоре, от ярости, которая швырнула меня сюда; я должен был убраться, выбраться, и немедленно. Я посмотрел вверх, на Полярную звезду, прикинул по ней, где примерно должна находиться дверь в гостиную, и изо всех сил поплыл в том направлении.
Далеко я не уплыл.
Что‑то огромное пронеслось в воде внизу, утягивая меня за собой в миниатюрном водовороте распутывающихся мыслей. Та тварь из белого шума помех. Господи. Я быстрее замолотил ногами, с трудом продвигаясь в жидкости и пытаясь притянуть к себе в сознание осязаемую мысль о суше. Но мне удавалось лишь выбивать брызги да поднимать водяную пыль из фрагментов разума. Затем последовал еще один обратный поток, увлекший меня за собой, нанося удар за ударом; тварь снова прошла подо мной, и неистово вспарывающая воду попутная струя, оставленная ею, ударила меня, закрутила, утащила под поверхность.
Вынырнув к воздуху, я выкашлял: акула! Это слово явилось в перехватывающей дыхание дрожи, а потом я закричал: помогите! Акула! На помощь! И кричал дальше: господи, господи, господи! – бил ногами, молотил руками, молотил и кричал. А потом, невесть как, свалившись откуда‑то из‑за моей отчаявшейся, рассыпающей искры мысленной цепочки, явилось воспоминание о конверте, присланном Эриком Сандерсоном Первым на случай критических обстоятельств, о «Мантре Райана Митчелла», приколотой к кухонной доске для заметок. Я напрягся, вспоминая текст на тех страницах. Результаты экзаменов? История того, как были окрашены комнаты в доме?
– Голубой с черным, серый с желтым! – Я выкрикивал эти слова, хватаясь за каждое из них как за соломинку, лишенный из‑за шока способности соображать. – Голубой с черным, серый с желтым. Голубой с…
Что‑то бросилось из глубины кверху, тяжело врезавшись мне в бедро и в бок, выбросив меня из воды в целой туче брызг, и рот у меня раскрылся, словно для вопля, но, поскольку дыхательные пути оказались сокрушены и перекручены, из глотки вырывалось только жалкое шипение. Я стремительно упал обратно в гулком всплеске диссоциативных фрагментов.
А потом…
А потом пошел дождь, хлынул ливень из букв, слов, образов, кусочков событий, лиц, местностей – то лес, то город поздней ночью, – и окружавшее меня море смешивалось и соединялось с неисчислимым множеством всего остального, что в него падало. И я потерялся во всем этом и утонул, растворился, полностью лишаясь разума, мыслей, сознания.

* * *

Я открыл глаза. Из‑под штор сочился влажный свет – наступило утро, снова возвратив в фокус материальный мир. Как выяснилось, я лежал у книжного шкафа в гостиной. Я кашлянул и, сморщившись, зашипел от боли. Сломанное ребро? Пока я медленно и болезненно приводил себя в скрюченное сидячее положение, случился еще очередной книжный оползень. Телевизор лежал на ковре экраном книзу, во всю длину вытянув свой сетевой шнур, диван был перевернут кверху ножками. Вещи, пусть разбитые и разбросанные, расколотые и раскуроченные, все‑таки присутствовали. Осязаемые, материальные вещи. Вещи в доме из кирпичей, стоящем на фундаменте из скальных пород. Безмолвная достоверная материя.
Собравшись с силами, я окончательно выбрался из руин, поднялся на ноги, покачнулся и выпрямился. Сами собой, непрошено явились слова: доктор Рэндл не сможет ни помочь тебе, ни защитить. 
Я проковылял в кухню и принялся вынимать из шкафа письма Эрика Сандерсона Первого.

7
Криптозоология концептуальных акул, диктофонная система защиты и взлом кода мигающей лампы, извлеченные из писем Эрика Сандерсона Первого

(Получено: 22 сентября)
Письмо № 2

Дорогой Эрик!
Когда‑то я знал очень много. Думаю, тебя изумили бы те вещи, которые я знал, способы, которыми я им научился, а также все то, что я полагал возможным узнать. Сейчас же я живу среди обломков прежнего знания, тем, что успел записать и сохранить, фрагментами, которые кажутся мне ущербными и сбивающими с толку.
Вот что я доподлинно знаю, это то, что все исследования, результаты которых пропали, все путешествия, в которые я пускался, все опасности, которым я себя подвергал, – все это я совершал ради девушки, которую звали Клио Аамес. Я любил ее, Эрик. Очень любил. И она умерла. У меня остались только самые общие ощущения происходящего, да и те исчезают так же быстро, как запахи детства, касающиеся тебя на мгновение и тут же уносимые ветром. Но, но, но. Странное чувство я испытываю, когда об этом пишу, – но я, кажется, верю, что могу изменить то, что случилось, и каким‑то образом спасти ей жизнь даже теперь, когда ее уже нет. Разумеется, я этого не могу. Тот, кто умер, тот умер. Если ты это читаешь, значит, я тоже мертв, а в скором времени тебе самому придется сражаться за свою жизнь.
Эрик, мне очень жаль.
Я так много потерял, так много выветрилось из моей головы, но я изо всех сил старался рассовать по разным укромным местам достаточное количество того, что могло бы тебе помочь. У меня нет никаких ответов, я почти так же пуст, как, должно быть, ты в это время, но у меня есть кое‑какие инструменты и немного знаний. Кое‑какое оружие и несколько отрывков. В остальном тебе придется полагаться на себя. У тебя всегда есть выбор.
Я так забывчив. Эта тварь отыщет все, что я упущу, потому что она никогда не прекращает поисков, а ее чувства необычайно остры. Она найдет способ добраться до меня, а со временем явится снова, чтобы искать тебя. Я не могу за всем уследить. Не могу вечно оставаться в этой акульей клетке.
Зверь, что на тебя охотится, – людовициан. Это образчик одного из многих видов концептуальных рыб, плавающих в потоках человеческого бытия и в приливах‑отливах причин и следствий. Звучит, возможно, как бред сумасшедшего, но это не так. Жизнь имеет цель. Потоки, течения и реки человеческого знания, опыта и общения, разраставшиеся на протяжении нашей недолгой истории, теперь стали обширной, богатой и щедрой средой обитания. Так почему же нам ожидать, что эти потоки останутся бесплодными?
Жизнь всегда стремится найти выход. Просто взгляни на себя, на меня, и ты поймешь, что так оно и есть.
Не знаю точно, как в этом мире появились рыбы‑мысли, но в обширных и теплых водоемах культуры постоянно эволюционируют миллионы слов, идей и понятий. Не представляется столь уж невероятным, что нечто из всего этого поднялось выше своих одноклеточных собратьев – весьма схожим образом с тем, как это проделали мы сами. Эгоистичная память?
Людовицианы – это хищные рыбы, акулы. Они питаются человеческими воспоминаниями и чувством самосознания. Это одинокие, охраняющие свою территорию жестокие и методичные охотники. Людовициан может выбрать себе в качестве добычи отдельное человеческое существо, а затем преследовать его и пожирать в течение нескольких лет, пока память жертвы и ее сознание полностью не истощатся. Иногда тело того, кто подвергался такому преследованию, переживает это испытание и начинает вторую сумеречную жизнь, после того как забраны исходное «я» и все его воспоминания. Со временем у такого человека может развиться свое собственное «надстроенное» самосознание, но в конце концов людовициан уловит его запах и вернется, чтобы завершить свое дело.
Прости, что излагаю это так прямолинейно.
Знаю, о чем ты, должно быть, думаешь, и ты не обязан верить мне, если не хочешь, но людовициан продолжает ходить кругами, и со временем он тебя найдет. Выучи текст Райана Митчелла, что я тебе прислал. Если не видишь на то каких‑либо иных причин, сделай это хотя бы для того, чтобы ублажить старое пальто, висящее у тебя в шкафу. Боюсь, пройдет не так уж много времени, прежде чем ты сам увидишь, что все, о чем я тебе говорю, чистая правда.
С сожалением, но также и с надеждой,
Эрик Сандерсон Первый

* * *

(Получено: 24 сентября)
Письмо № 3

Дорогой Эрик!
Текст Райана Митчелла представляет собой ограниченную форму концептуального камуфляжа. Чем дольше ты просуществуешь в этом мире, тем менее он будет эффективным. Стало быть, важно, чтобы ты научился защищать себя лучше. Для достижения этого существует несколько краткосрочных и несколько долгосрочных способов. Самый быстрый и самый надежный из них состоит в том, чтобы организовать бездивергентную концептуальную петлю, так что начать лучше всего именно с этого.
В бандероли ты найдешь:
х 4 диктофона с режимом непрерывного воспроизведения и адаптерами переменного тока;
х 4 записанных диктофонных кассеты;
х 4 восьмиметровых удлинителя;
х 1 адаптер с четырьмя гнездами, подключаемый к розетке;
х 16 аккумуляторных батарей на случай отключения электричества или для использования вне дома.
Назначение этого оборудования состоит в том, чтобы генерировать бездивергентную концептуальную петлю. Другими словами, течение по кругу, поток чистых и единичных ассоциаций, движущийся от одного диктофона к другому по порядку. От первого – ко второму. От второго – к третьему. От третьего – к четвертому. От четвертого – снова к первому. Результирующее течение оказывается достаточно сильным, чтобы отталкивать от определенного пространства поступающие в противном случае потоки (причин и следствий и т. д.), не допуская их проникновения внутрь и создавая таким образом зону изоляции. Насколько мне известно, ни людовициану, ни какой‑либо другой концептуальной рыбе никогда не удавалось пробиться через такую концептуальную петлю. В сущности, она функционирует как акулья клетка.
Указания. Вставь кассеты в диктофоны. Помести диктофоны в каждом из углов комнаты или по краям любого пространства, которое намереваешься защитить. К каждому диктофону по возможности подключи адаптер переменного тока. Убедись, что все диктофоны установлены в режим непрерывного воспроизведения. Включи воспроизведение на всех диктофонах. Защита обеспечивается только внутри области, ограниченной расположением диктофонов.
Дальнейшие замечания, объяснения и сведения на случай повреждения оборудования. Каждая из предоставляемых тебе диктофонных кассет была записана разным человеком. Людям, делающим такого рода запись, не обязательно говорить что‑то определенное, они могут просто заниматься своими повседневными делами, в течение нескольких часов держа в кармане диктофон, установленный на запись. Чем длиннее запись, тем больше по звучанию проясняются свойства индивидуума и тем надежнее твоя петля. Далее – и это, Эрик, довольно сложно, так что перечитывай это место, до тех пор пока не убедишься, что все правильно понял. Если тебе когда‑нибудь потребуется заменить кассеты своими собственными, то человек, записавший первую кассету, должен будет передать ее вместе с тремя чистыми тому, кто будет записывать вторую. Тот, кто запишет вторую кассету, должен будет передать ее, первую и две оставшиеся чистыми тому, кто будет записывать третью. И так далее. Затем все четыре записанные кассеты должны быть отданы тому, кто записывал первую. Никому из участников записи нельзя прослушивать какую‑либо из кассет. Все четверо должны совершенно не знать друг друга, иначе могут возникнуть поперечные течения, вследствие чего может образоваться разрушающий петлю водоворот. Разумеется, по той же самой причине у тебя не должно быть никаких контактов с кем‑либо из четырех участников записи. Разумеется, это почти невозможно. Из этого ясно, насколько важно сохранять предоставленное тебе оборудование.
С сожалением, но также и с надеждой,
Эрик Сандерсон Первый

* * *

(Получено: 25 сентября)
Письмо № 4

Дорогой Эрик!
Вот некоторые другие средства, обеспечивающие хорошую защиту на водных просторах:
1. Письма посторонних людей. Возможно, это – самые полезные из повседневных предметов, когда речь идет о том, чтобы перенаправить, запугать, смешать, замутить концептуальные потоки. Резонансные вещи можно эффективно закамуфлировать, опуская их в большую коробку, наполненную письмами. Или просто в кучу почтовых отправлений. Чем более разными людьми написаны письма, тем эффективнее защита. Эта система действует благодаря тому, что письмо выступает в качестве физического воплощения коммуникативного потока. Даже самое короткое письмо запускает и поддерживает сильный и определенный поток намеренного взаимодействия. Предмет или даже человек, ты например, погребенный в почте посторонних людей, будет пребывать в центре сбивающего с толку и запутанного, точно спагетти, средоточия множества переплетенных потоков. В результате людовициану или другой концептуальной рыбе предстанут сотни пересекающихся течений с различными источниками и реципиентами. Резонансный предмет затемняется, становясь лишь одним из множества возможных направлений потока, и любая мысленная рыба, пытающаяся к нему пробраться, скорее всего, окажется сбитой с толку, дезориентированной и лишенной верного направления.
2. Литература. Книги, в которых излагаются факты, обеспечивают устойчивые потоки информации во многих направлениях. Лучше всего библиотечные книги, потому что в таком случае сама книга связывается с каждым из своих предыдущих читателей. Беллетристические книги тоже порождают иллюзорные потоки из людей, событий и вещей, никогда не существовавших – или же, с определенной точки зрения, существовавших лишь отчасти. В результате создается лабиринт из зеркал, способный надолго задержать хищника. У меня имеется давнишняя запись, сделанная задолго до того, как мое сознание помутилось, где говорится, что некоторые из самых сложных сочинений, вроде «Тысячи и одной ночи», являются очень старыми защитными головоломками или даже мысленными сетями, с помощью которых древние вылавливали не особо крупных концептуальных рыб. Не знаю, правда это или нет. Выстрой вокруг себя небольшую стену из книг. В моих заметках говорится, что оптимальная ее высота составляет три или пять томов.
С сожалением и надеждой,
Эрик Сандерсон Первый

* * *

(Получено: 23 ноября)
Письмо № 60

Дорогой Эрик!
Как и обещал, высылаю тебе ключ от запертой комнаты.
Прежде чем открыть картотеку, тебе надо перечитать письма № 3, 4, 58 и 59 и выполнить все данные в них инструкции. Текст, который ты обнаружишь внутри, является «живым» и крайне опасным.
С сожалением и надеждой,
Эрик Сандерсон Первый

* * *

(Получено: 30 ноября)
Письмо № 67

Дорогой Эрик!
Насколько мне известно, концептуальные рыбы не видят физических растений и животных. Они не видят ни неба, ни луны. Различают они только людей, а также вещи, которые люди изготавливают, говорят или делают. Потоки человеческой истории, человеческой культуры, человеческой мысли – вот их среда обитания. Людовициан всегда занят поисками. Я стараюсь прятаться от него, но я забывчив. Сообщаю тебе обо всем, что знаю, пока это не исчезло навсегда.
С сожалением и надеждой,
Эрик Сандерсон Первый

* * *

(Получено: 9 января)
Письмо № 108

Дорогой Эрик!
Я только что осознал, что прошло уже более трех месяцев. Ты получил уже более сотни моих писем. Надеюсь, тебе удается следовать моим советам. Я делаю все, что в моих силах.
Вскоре ты получишь бандероль, в которой будет находиться лампа, видеокассета и две тетради. Очень важно, чтобы ты вскрыл этот пакет внутри диктофонной петли, потому что содержащаяся внутри информация создаст в пространстве сильнейший запах.
Лампа была тщательно настроена на то, чтобы передать текст в двойной кодировке (Морзе/ЙЦУКЕН, об этом подробнее позже), содержащий фрагмент твоей истории. Как ты увидишь, в одной из тетрадей содержится моя работа по идентификации типа кодировки, а в другой – чистый текст. Расшифровать предстоит еще больше, и эта задача возлагается на тебя. На видеокассете записан полный цикл мигания лампы – для декодирования и на случай чего‑то непредвиденного.
С текстом будь очень осторожен. Его следует считать «живым». Как и все остальные «живые» документы, в целях безопасности непременно храни его в коробке с письмами.
Сожалею и надеюсь.
Эрик Сандерсон Первый

* * *

(Получено: 11 января)
Письмо № 110

Дорогой Эрик!
Правда ведь, он вроде бы неплохо читается, этот мой отрывок из дневника, где говорится о Клио и Греции? Я сам едва себя узнаю. Наверное, мне не удастся теперь написать что‑нибудь подобное. Со мной покончено – я словно яйцо, из которого высосан желток: осталась одна только нетронутая и хрупкая скорлупа, с виду совсем такая же, как прежде, совершенно такая же, но больше ни в коей мере яйцом не являющаяся. Не знаю, все ли из того, что я пишу, имеет смысл. Добравшись до середины чего‑нибудь, я вдруг обнаруживаю, что упустил одну из сторон. Словно пытаясь развесить на ветру огромное полотнище, я не могу удержать его все разом, и то одна, то другая его часть вырывается, хлопая вне пределов досягаемости. Ты все еще со мной? Да и есть ли вообще на свете ты, теперь, после того как меня не стало? Я изо всех сил стараюсь не терять веры в это. И ты, Эрик, не теряй в меня веры. Если ты существуешь, то тебе требуется информация для выживания; мне же надо, чтобы ты верил в меня. Я убивал себя так медленно, что на это ушли целые годы, и я даже так по‑настоящему и не понял, почему это произошло. Я не хочу умирать. Я боюсь смерти, но еще больше страшусь небытия. Помню одну вещь, которую сказала Клио, а я записал. Мы выходили из какого‑то здания – то ли паба, то ли кинотеатра, то ли торгового комплекса, – и Клио сказала: «Хочу, чтобы мне на большом пальце ноги вытатуировали снизу смайлик». Я спросил зачем, и Клио пояснила: «Ну, когда я умру и мне на этот палец нацепят бирку, в морге это будет выглядеть забавно». Воспоминания вроде этого подобны цветной пыльце с крыльев какой‑нибудь бабочки, осыпающейся мне в ладонь, а затем сдуваемой ветром. Наверное, Клио пришлась по душе идея насчет такой татуировки потому, что тогда что‑то от нее самой, от ее чувства юмора просуществовало бы немного дольше даже и после того, как тело ее умерло бы и похолодело. Это было бы чем‑то вроде шалости. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду? Не теряй в меня веры, Эрик.
Сожалею и надеюсь. Э.

* * *

(Получено: 12 января)
Письмо № 111

Дорогой Эрик!
Расшифровка текста, закодированного мигающей лампой, производится в две стадии. Первая – это простая азбука Морзе. Лампа мигает короткими и длинными вспышками, которые соответствуют точкам и тире. Их сочетания могут быть преобразованы в буквы с помощью следующей таблицы:

Как ты сам увидишь, буквы на этой стадии представляются все еще произвольным набором, не имеющим никакого смысла. Это потому, что сделать надо гораздо большее.
Во второй части расшифровки этого кода используется раскладка клавиатуры пишущей машинки или компьютера, показанная ниже (где из первого ряда в третий перенесены буквы «Ё» и «Ъ», а все ряды слегка сдвинуты относительно друг друга, чтобы образовать правильную решетку):

Каждую букву, полученную с помощью азбуки Морзе, надо разместить на этой решетке:

Окончательная, правильно декодированная буква всегда будет одной из смежных с буквой, полученной с помощью азбуки Морзе. Например, если по азбуке Морзе ты получил «А», то действительной буквой, которую ты ищешь, будет одна из восьми, смежных с «А» на раскладке ЙЦУКЕН:

Кроме того, буквы перевода «прокручиваются». Имеется в виду, что если буква из азбуки Морзе расположена на краю решетки, как, например, «И»,

то возможные буквы перевода включают в себя не только «М», «А», «П», «Р» и «Т», то также и «К», «Е» и «Н», поскольку три недоступных снизу ячейки переносятся вниз сверху.

Такой переход применяется ко всем буквам, расположенным по краям решетки, как показано ниже:

Как ты, вероятно, заметил, этому коду не свойственна жесткая определенность. У каждой буквы, полученной посредством азбуки Морзе, имеются восемь возможных вариантов. Только один из них является верным. Это означает, что осмысленный текст из отдельных букв получить невозможно. Толкования должны строиться на словесном уровне, подвергаться переоценке на уровне предложений и уточняться на уровне абзацев. Из‑за этого процесс расшифровки занимает очень много времени. Тебе долго придется с этим возиться. Наверное, я ввел такую сложную кодировку в качестве дополнительной защиты от акулы. Да? Во всяком случае, мне не кажется, чтобы это служило какой‑то другой цели. Здесь, в прошлом, льет дождь. У тебя там, полагаю, погода получше.
С сожалением и надеждой,
Э.

* * *

(Получено: 29 апреля)
Письмо № 205

Прошло уже шесть месяцев. Ты все еще со мной? Если так, то это вроде как твой полугодовой день рождения. Мне очень жаль. Очень жаль, что ты так одинок.
Ладно, письмо это вот о чем.
Есть одна история. История, о которой я избегал упоминать. История о том, почему это происходит. Почему на тебя охотится людовициан. Это по моей вине, Эрик.
История… Было гораздо больше разных историй, воспоминаний о многих вещах, других фрагментов, которые я либо записывал, либо кодировал. Помню названия некоторых из них. Когда‑то у меня были «Пылевой», «Теневой» и «Конвертный» фрагменты, так же как «Ламповый», который сейчас у тебя. Но здесь, в прошлом, где я сейчас нахожусь, очень опасно, здесь все запутывается, теряется или разрушается. Я стараюсь изо всех сил сохранить как можно больше, но все те фрагменты пропали, и я не могу припомнить, о чем в них говорилось.
Когда‑то существовал и «Аквариумный» фрагмент. От него у меня сохранился один‑единственный обрывок текста. Это часть рассказа о том, почему это происходит. Я попытаюсь изложить ту историю и вставить этот крошечный обрывок в нужное место.
Так вот:
Чтобы попытаться изменить то, что случилось с Клио, я стал разыскивать некоего доктора Трея Фидоруса. Не помню, чем, по моему мнению, этот самый Фидорус мог мне помочь, но я всего себя посвятил тому, чтобы его найти. Он был писателем и как бы ученым. Кажется, начал я его разыскивать из‑за его сложных работ, сваленных на полки и забытых в подвале университета. Благодаря этому в томах старых энциклопедий, хранящихся в Гулльской библиотеке, я обнаружил его пометки, сделанные шариковой ручкой. Они привели меня к афишам, расклеенным в Лидсе, на которых его тексты так и роились, а из Лидса я перебрался к серии заметок, написанных черным маркером на кафельных плитках подземных переходов в Шеффилде. Заметки в подземных переходах привели меня к собранию текстов, выполненных мелом на стенах старых доходных домов в Манчестере.
Эту часть, этот маршрут я помню так четко, потому что каждый день повторял: «Энциклопедии в Гулле, афиши в Лидсе, подземные переходы в Шеффилде, квартал в Манчестере». А потом у этого маршрута случилась последняя остановка, место, где я нашел наконец доктора Трея Фидоруса: нашел я его больным, возле дверного проема в Блэкпуле. Что‑то такое с ним стряслось. Не помню, что именно.
Гулль. Лидс. Шеффилд. Манчестер. Блэкпул.
Гулль. Лидс. Шеффилд. Манчестер. Блэкпул.
Дальше было вот что: мы с Фидорусом отправились в пустынные, заброшенные области того мира, который порой называют внепространственным (об этом мире я напишу тебе в следующий раз), и там, внизу, я с ним много чем занимался. Я многое узнал из того, чему учу сейчас тебя насчет выживания, и многое другое, как из того, чему он хотел меня обучить, так и из того, чего он не хотел, чтобы я знал, чего мне не следовало бы знать. Я думал, что смогу спасти ее, Эрик. У меня было так много мыслей на этот счет. Все подробности развеялись.
Где‑то во внепространстве имеется некая дыра. Глубокая черная дыра, шахта лифта. Я ее очень долго искал – саму шахту и способ туда спуститься. Все вспоминается обрывочно, беспорядочно. По большей мере все, чем я располагаю, – это оставшиеся чувства, некогда мною испытанные, смутные тени эмоций. Вот что знаю точно: я покинул Фидоруса, чтобы найти эту дыру, и нанял кого‑то, кто помог бы мне ее отыскать, кого‑то из так называемого Комитета по исследованию внепространственного мира (об этом Комитете я тоже напишу тебе в следующий раз), но подробности в этой части, все «как» и «почему», когда я пытаюсь о них думать, расползаются, словно старая истлевшая рубаха.
Мне удалось найти ту дыру.
Там, на самом дне, рядами стояли зловонные, давно заброшенные цистерны с больной, мертвой и умирающей рыбой; всеми покинутые и вселяющие ужас аквариумы. В самой сердцевине этого злосчастного места я и нашел людовициана. Тогда он был моложе и гораздо меньших размеров, но все равно представлял огромную опасность. И я, Эрик, позволил ему выбраться из его концептуального кольцевого заточения. Именно я. Я поддался этой мысленной акуле, и она пожирала меня и пожирала, становясь все больше и больше, а теперь совсем заматерела, и противостоять ей невозможно. Я погубил себя, да и тебя, скорее всего, тоже. Почему я так сделал? Зачем мне надо было так поступать?
Наверное, я думал, что смогу спасти Клио.
Я был невероятно глуп. Я был невероятно глуп, и теперь все пропало.
Вот единственный отрывок из «Аквариумного» фрагмента, который у меня сохранился, самый конец истории. Как всегда, недостает некоторых абзацев.

…вошел в круг цистерн.
[пропуск текста] неожиданно очень ясно вспомнил своего деда, высокого, с носом, как у римлянина, с напомаженными бриолином волосами, держащего в руках полосу обоев, стоя на старой, потемневшей и забрызганной краской стремянке. Подумал о том, как после своей смерти дед для меня сделался скорее последовательностью сцен, нежели реальным человеком, как он вспоминался мне то добрым, то злым, то серьезным, то шутящим, но при этом края вспоминаемых событий никогда не стыковались между собой полностью, оставляя меня скорее с чем‑то вроде причудливого коллажа, нежели с реальным, объемным человеком, какого, должно быть, я знал, будучи ребенком.
Мои ощущения, пытаясь привлечь мое внимание, поглощенное всем этим, внезапно прорвались на поверхность, и я вернулся в настоящее. И в мир явилась ужасающая ясность, чувство того, что все на свете представляет собой именно то, чем [пропуск текста]. Без моей на то команды мое сознание снова переключилось на образ деда, стоящего на стремянке. И тогда я это увидел, отчасти глазами, отчасти внутренним взором. И запомнил звуки, слова, обладающие звуковой оболочкой. Понятия, идеи, беглые очерки других жизней, записей, чувств. И это жило, оно явно было живым, наделенным волей и способностью двигаться. Странным образом исходя [пропуск текста], свет связывается в моей памяти, мощными усилиями поднимаясь кверху, против панически быстрого течения моих мыслей. Людовициан, всеми возможными способами вторгающийся в мою жизнь.

Это я натворил, Эрик. Я его выпустил. И вся ответственность лежит на мне.
Прости меня, прости.
Сожалею и надеюсь,
Эрик

* * *

(Получено: 1 мая)
Письмо № 206

Дорогой Эрик!
Вопр. Что такое внепространственные области?
Отв. Это стоянки машин без номерных знаков, туннели, через которые можно проползать по‑пластунски, заброшенные чердаки и подвалы, бункеры, коридоры, промышленные комплексы, заколоченные досками здания, прогоревшие фабрики с разбитыми окнами, отключенные от сети электростанции, вспомогательные службы метро, склады, покинутые больницы, пожарные лестницы, крыши домов, склепы, пустые церкви с опасно накренившимися шпилями, разоренные мельницы, канализация викторианских времен, темные переходы, вентиляционные системы, лестничные колодцы, лифты, тусклые извилистые коридоры позади служебных помещений магазинов, места за сорняками полос отчуждения у железных дорог.
Вопр. Чем занимаются те, кто входит в Комитет по исследованию внепространственного мира?
Отв. Они составляют карты и схемы внепространственного мира, изучают его и исследуют.
Прости за способ изложения. Сегодня дурной день. Чувствую внутри себя полнейшую пустоту.
С сожалением и надеждой.
Эрик

* * *

(Получено: 22 мая)
Письмо № 214

Дорогой Эрик!
Надеюсь, ты сумел овладеть той методикой обращения с денежными поступлениями, что я тебе переслал. И насчет интернета: помни, безопасных соединений не существует. Избегай их любой ценой (см. письмо № 5 насчет банкоматов и банковских счетов).
Сожалею и надеюсь.
Э.

* * *

(Получено: 30 мая)
Письмо № 222

Дорогой Эрик!
Многое из того, чему я научился, весь набор уловок и ухищрений, который я передаю тебе, – это исходит непосредственно от доктора Трея Фидоруса. Он знает о водных просторах мысли и о концептуальных рыбах. Он знает о Клио Аамес и о том, что, по моему мнению, я мог сделать, чтобы спасти ее. Он все это знает, все из того, что я потерял, я уверен, что это так. Тебе, Эрик, надо снова его разыскать. Найти доктора Трея Фидоруса. Он знает о людовициане, так что, возможно, знает и то, как его остановить.
Гулль. Лидс. Шеффилд. Манчестер. Блэкпул.
Сожалею и надеюсь.
Э.

* * *

(Получено: 16 июня)
Письмо № 238

Дорогой Эрик!
Надеюсь, поиски работы идут успешно. Постарайся не ошибиться в выборе человека, которого будешь изучать. Тщательно выверенная, полностью воплощенная искусственная личина обеспечит наиболее надежную повседневную защиту, если ты решишься отправиться в путешествие. Чтобы в совершенстве овладеть манерами, движениями и взглядами кого‑то другого, потребуются многие месяцы усердной работы, но это позволит тебе передвигаться по миру, нигде не оставляя хоть сколько‑нибудь узнаваемой ряби.
Людовициан будет вечно ходить кругами, если ему это надо. Требуется ему только одно: чтобы ты потревожил воды привычным образом, чтобы он смог пересечь свой маршрут с твоим под углом в один‑два градуса. Практика, практика и практика. Вблизи маскировка может его не остановить, но на расстоянии ты будешь невидим.
Сожалею и надеюсь.
Эрик

8
Пародист

– Как шли дела на работе на этой неделе?
Я проработал уже несколько месяцев, но восторги доктора Рэндл по этому поводу до сих пор не утихли.
– Да все нормально. Скучно, в общем‑то. Ну, вы понимаете, что я имею в виду.
– Если вам скучно, Эрик, то это хорошо. Прошел почти год после вашего последнего рецидива. На мой взгляд, вы даже можете считать эту скуку своего рода успехом.
– Значит, по‑вашему, со мной все в порядке?
– У вас безусловно нет никаких признаков ухудшения.
– Но я по‑прежнему ничего не помню.
– Да, но ведь не все сразу. Вам действительно следует считать свою скуку достижением по сравнению с тем, что с вами было, когда мы начали лечение.
– Но мне приходится бежать изо всех сил, чтобы остаться на том же месте.
– Эрик…
На докторе Рэндл был просторный красный вязаный джемпер с изображением то ли гуанако, то ли уродливой лошади. На протяжении прошедшего года она отращивала волосы и теперь завязывала их сзади в виде конского хвоста. Все же непокорные медно‑красные пряди выбивались там и сям, торча из ее головы под совершенно немыслимыми углами. Но вот взгляд у нее оставался прежним – тяжелым, подавляющим и властным, равно как и не особо наблюдательным.
– Вы ведь доктор, – сказал я. – Я нахожусь в ваших умелых руках.
– Мы играем в команде, Эрик. Отдых нам гарантирован, когда мы доберемся до конца.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать: доктор Рэндл по большей части видит то, что ожидает увидеть, а не то, что на самом деле перед ней находится. «Я нахожусь в ваших умелых руках?» Я отнюдь не всегда говорил ей такое. Явившись к ней впервые, я вообще не произносил ничего подобного, но – вжик! – это пронеслось поверх буйной ее крупной головы вместе со всем остальным. Возможно, большинство людей не замечают и половины из того, что в действительности происходит.
– Я вам верю, – сказал я.
Рыжик, пес доктора Рэндл, обнюхивал мои ноги, радостно‑возбужденный из‑за запаха Иэна. Иэн обнюхает, когда я вернусь, мои джинсы, взглядом выразит: как же ты омерзителен, а затем продефилирует прочь, задрав рыжий хвост и в знак презрения демонстрируя мне свой розовый анус.
– Проголодался, – Рэндл улыбнулась, глядя на своего лохматого песика. – Если я его не покормлю, так он снова начнет бросаться на дверь холодильника.
Я наклонился и потеребил Рыжика за ухо. Он повалился на пол, выставив брюхо.
– Я поеду, – сказал я, поглаживая псу брюхо. – Загляну к вам в следующую пятницу.
Пес долю секунды смотрел на меня так, словно знал, что я говорю неправду.
Выйдя наружу, я, прежде чем забраться в желтый джип, снял с его ветрового стекла пару промокших бурых листьев. Захлопнул дверцу и завел двигатель. Стоял холодный, ясный и ветреный осенний вечер. Я поднял до упора все рычажки обогревателя, потер руки о колени, чтобы их согреть, и поймал по радио какой‑то старый рок‑н‑ролл. Желтый джип с хрустом съехал с обочины. Я осторожно влился в дорожное движение.

* * *

Отперев входную дверь, я вошел в дом. Забавно, что снаружи дом может выглядеть совершенно по‑прежнему, меж тем как внутри все изменилось. Прихожая, гостиная, кухня – все это теперь выглядело таким пустынным. И чистым. Все вымыто, вытерто, вычищено пылесосом и убрано. Отбеленные кости. То, что имело хоть какую‑либо ценность, я уложил в коробках и запер в комнате. Все, что представляло опасность, спрятал в защитных почтовых отправлениях.
Я опустил жалюзи в кухне, задернул шторы в гостиной. Несколько минут посидел на диване, размышляя о том, что подумает Рэндл, когда я не появлюсь у нее в следующую пятницу. Что она подумает, когда поймет, что я сбежал? Может, она и не особо огорчится. Может, придет к выводу, что ее измышления о «синдроме беглеца» с самого начала были совершенно верны. Да, скорее всего, так она и подумает. В то же время я надеялся, что ей меня будет немного недоставать.
Сейчас я сижу за письменным столом в спальне, за пишущей машинкой. Иэн дрыхнет на куче записных книжек у меня на кровати. Диктофонное бормотание больше его ничуть не тревожит. Спустя столько месяцев я и сам его практически не замечаю. Скоро мне предстоит засунуть сопротивляющегося кота в клеть для переноски, упаковать диктофоны и покинуть этот дом – может быть, навсегда.
Через две ночи после того, как моя гостиная расщепилась, обратившись во влажную и глубокую концепцию пространства, в которой мне пришлось плыть и ради спасения жизни цитировать «Мантру Райана Митчелла», акула явилась снова. Было два часа ночи, и я сидел на кровати, обливаясь холодным потом и так стискивая в кулаках конверты, что костяшки пальцев сделались совершенно белыми. Напрягались и растягивались стены, и по всей комнате метались странные тени, рябились причудливые ассоциации. Но не так давно распакованные диктофоны Эрика Сандерсона Первого болтали сами с собой в каждом углу спальни, и питающаяся памятью акула, людовициан, оставалась заблокированной за штукатуркой. Она не могла пересечь периметр. Не могла прорвать бездивергентную концептуальную петлю. Письма от Эрика Сандерсона Первого варьировались в очень широком диапазоне – от совершенно ясных до почти не поддающихся расшифровке, – но его приемы действовали. Действовали все без исключения.
И вот так, поначалу для пробы, а потом с осторожной, но растущей уверенностью, я сделался учеником прежнего себя. Я узнал о людовициане и о словесных следах доктора Трея Фидоруса. Узнал, как мало Эрик мог припомнить о стоянках машин без номерных знаков, ремонтных туннелях и прочих потайных местах, составляющих внепространственный мир. Я учился запускать поддельные концептуальные потоки, закоротив те, что существуют в действительности, цеплять себе на череп папоротники и лишайники чужих мыслей, прятать свою кожу и даже одежду под маскхалатом другой личности, пока не обрел умения становиться невидимым по собственному желанию. Пока не достиг того, чтобы кто бы то ни было, глядя прямо на меня, не видел меня настоящего.
Эрик Сандерсон Первый прислал мне рекомендательное письмо, и я получил работу. Эрик Сандерсон Первый прислал мне перечень полезных свойств личности для подражания, и благодаря этому мой выбор пал на аналитика Марка Ричардсона. Мы с ним работали в одном офисе. На работе я разузнал о семье Ричардсона, о его прошлом, его убеждениях, мировоззрении и надеждах. Я изучал его голос, манеры, выражения лица. Оттачивал их перед зеркалом, с помощью видеокамеры и магнитофона. Практиковался в этом на протяжении многих дней, складывавшихся в месяцы, пока не научился воссоздавать его образ в считанные секунды, не научился исчезать, не научился двигаться в любом направлении, не посылая в мир ни малейшей ряби от своего собственного «я». Если «Мантра Райана Митчелла» на протяжении первых месяцев была довольно‑таки неуклюжей защитой на случай кризиса, то мой поддельный Марк Ричардсон стал ее более сильной, более гибкой, более совершенной заменой – почти неуязвимой маской.
Когда Эрик Сандерсон Первый писал свои письма, он был пустой коробкой с набором тактических ходов и маневров, сломанным заводным солдатиком. Спустя какое‑то время я понял: он обучал меня тому, что должен был делать сам. Тому, на что у него недоставало сил.
Один за другим тянулись месяцы моей новой жизни, пока не обратились в год. В конце концов я добился всего, на что был способен, овладел всеми уловками и приемами так хорошо, как только мог.
Письма от Эрика Сандерсона Первого перестали поступать четыре дня назад. Это напомнило мне об идее Клио насчет рожицы, вытатуированной у нее на большом пальце ноги, – то, как Эрик призрачно отправил в будущее свои последние вздохи, тоненько, точно бекон, нарезав их на триста конвертов и пакетов. Наконец прибыл самый последний. Человек проживает так много различных отрезков времени. И каждый из них заканчивается.

* * *

На тот случай, если не вернусь, точнее, если вернусь, но утратив память, я оставляю копию этого отчета в картотеке вместе со всеми письмами Эрика Первого. Если ты, другой Эрик Сандерсон, читаешь это, то знай: я оставил тебе все, что мог. Прости, что этого так мало.
Я собираюсь искать доктора Трея Фидоруса.
Живя здесь, я научился защищаться, и только. Я не сделал ни единого шага к пониманию чего‑либо из происходящего. Эрик Сандерсон Первый прав: если и есть какие‑то ответы, то они у Фидоруса. Мой план таков: последовать по маршруту, которым двигался Первый Эрик, когда все это началось. Начну с Гулля и пересеку всю страну. Гулль. Лидс. Шеффилд. Манчестер. Блэкпул. С востока на запад. Должно быть, словесному следу Фидоруса теперь уже немало лет, но это моя единственная путеводная нить. Я не могу оставаться здесь, пытаясь обороняться, как это делал предыдущий Эрик.
И есть кое‑что еще: мне снятся сны о Клио Аамес. Сны, в которых я встречаю ее, знакомлюсь с ней и держу ее в объятиях. Но по утрам эти сны развеиваются, как развеивается низко висящая над полем дымка, и я остаюсь ни с чем. Одни только эмоции и общее ощущение чего‑то утраченного. Правда вот в чем: я не могу больше быть только тем, что я есть.
В саду на другой стороне улицы медленно ползет вокруг света тень телеграфного столба. На его верхушке сидит скворец, горбясь в знак протеста против того, что лето кончилось.

Часть вторая

Ночью семга выбирается из реки и устремляется в город.
Раймонд Карвер

9
По следам Трея Фидоруса
Палеонтологические изыскания и находки (от Гулля к Шеффилду)

1. Одноклеточные животные.
Первый из двух текстов на афишах, обнаруженных в Лидсе и, вероятно, созданных доктором Фидорусом (хотя, по видимости, эти тексты не могут считаться дальнейшим развитием испещренных заметками листов, описываемых в письмах Эрика Первого). Этот и следующий тексты были обнаружены на стенах Центрального вокзала в Лидсе. Несмотря на недели поисков, других возможных афиш с текстами Фидоруса в этом городе найдено не было. «Одноклеточные животные» – название, напечатанное в левом нижнем углу.

2. «Ядро клетки содержит биологическую информацию».
Второй вероятный текст Фидоруса, обнаруженный рядом с первым. Опять‑таки «Ядро клетки содержит биологическую информацию» является оригинальным научным выводом.

3. Реконструкция окаменелой рыбы.
Первая картина является точной копией текстовой структуры, обнаруженной в подземном переходе под проездом Арунделуэй в Шеффилде. Картинка была расположена горизонтально поперек двух кафельных плит у основания лестницы с помощью трафарета. Структура, по‑видимому, представляет один из видов доисторической панцирной рыбы, хотя образ неполон из‑за больших областей повреждения. Вторая картинка является моей собственной реконструкцией. Текст воспроизводит реальный размер. Других текстов в подземных переходах не обнаружено.

4. Компьютерный вирус – «Москит», застывший в янтаре. Картинка была обнаружена в виде наклейки на дискете в обменном пункте Шеффилда (см. карты/фото) и показана здесь в значительно увеличенном виде. Структура, вероятно, представляет собой москита. Корпус дискеты, служащий носителем картинки, изготовлен из прозрачного оранжевого пластика (а не из обычного матового черного), что создает впечатление насекомого, попавшего в янтарь. Программа имеет некоторое сходство с компьютерным вирусом «Мелисса», появившимся около 2000/2001 г. Может ли это иметь отношение к Фидорусу? Сама дискета не читается и восстановлению не подлежит.

5. Открытка с изображением греческого острова Наксос.
Эта открытка найдена на стоянке в районе Шеффилда – Брумхипл. Оборот чист, но в описании фото указано, что здесь изображен «Наксос на рассвете». Открытка слегка подмочена дождем. Очень маловероятно, что она имеет какое‑то отношение к Фидорусу или к Эрику Сандерсону, но случайное ее обнаружение немного меня обнадежило. Поскольку она не является «находкой» в строгом смысле этого слова, я положил ее в полиэтиленовый мешок вместе с двумя защитными письмами и хранил этот пакет отдельно, в верхнем кармашке своего рюкзака.

10
Жертвы наводнения

Дождь хлестал так сильно, что обретал реальный вес; он барабанил по моей голове, по плечам, тяжело стекал по промокшей одежде, струился с капюшона, с локтей и с пол куртки. Жесткий, крупный, шумный, злобный. Трудно было хоть что‑нибудь разглядеть. Чтобы защитить глаза, я приставил ладонь козырьком ко лбу, но из‑за этого образовался новый уступ, и вскоре свежие ручейки стали извиваться у меня между пальцами, пробираясь под капюшон и сбегая по щекам и подбородку. Я, как мог, смаргивал воду.
Потом увидел, что такое передо мной простиралось, и это меня ошеломило.
«Боже», – сказали мои губы. Слово было крошечным, мертворожденным, и его тут же унес порыв ветра.
Мои надежды на то, что эти ворота ведут к старому дому, обозначенному на моей карте как отель «Ивы», не оправдались. Я свернул с дороги или слишком рано, или слишком поздно; передо мной был вход в парк, а не подъездная аллея. Все, что находилось позади столбов, было сплошным неистовством: река вспухла до гигантских размеров, деформировалась и обезумела, она вышла из берегов и катилась широким коричневым потоком. Ее размеры и мощь подавляли меня, заставляли испытывать слабость и головокружение.
Продолжая смаргивать дождинки, я с трудом оторвал взгляд от потока и посмотрел себе под ноги. Вода, омывшая мои ботинки, была илисто‑бурой и тоже, осознал я, живой. Границ не существовало. Река находилась прямо здесь, она простиралась ко мне, хватала и буквально тянула меня за ступни и икры своей прекрасной, безумной болью. В ее течении чувствовалась сила воли. Река хотела утащить меня, размозжить и преобразовать в часть этого бессмысленного и до глупости мощного и страстного стремления к изменению и уничтожению.
Застигнутый этим секундным осознанием происходящего, когда все вокруг быстро пришло в фокус и событие, внутри которого я нечаянно оказался, окружило меня со всех сторон, будучи непосредственным и реальным, я хотел, чтобы это произошло. Хотел, чтобы у меня подогнулись колени. Хотел, чтобы у меня осели плечи, просто хотел всему этому поддаться – и упасть вперед и вниз, а затем, с благодарностью, выпасть из мира вообще. Эта чудовищная река могла бы поглотить меня, разъять на части, рассеять меня по своему желанию и усмотрению, потому что, если быть до конца честным, я чертовски устал от бесконечных часов дурацких усилий, направленных на то, чтобы оставаться в виде человеческого существа. Мне хотелось рассыпаться и расщепиться, обмотаться вокруг древесных стволов, затеряться, превратиться в ничто среди этих бездумных обломков и высоких отметок уровня воды. Просто окончательно смыться, окончательно исчезнуть.
Проходили секунда за секундой.
Я набрал полные легкие воздуха и медленно его выпустил – влажной, насыщенной паром струей. Тяжело, но осторожно ступил назад, против течения. Затратив какое‑то время на восстановление устойчивости, сделал еще один шаг назад, затем – еще один. Повернулся, медленно, очень медленно и осторожно, и начал потихоньку продвигаться обратно к желтому джипу.
Все‑таки кот на руках – это ответственность. Пусть держать при себе глупого толстого кота, кормить его и о нем заботиться не составляет многого в общей сумме того, что идет в счет при признании кого‑то личностью, равно как в обширном диапазоне того, чем занимаются люди, но все‑таки это нечто. Да, это нечто, и к тому же оно теплое и до сих пор остается со мной.

* * *

Я стоял в вестибюле отеля, закинув рюкзак за одно плечо, а в другой руке держа переносной ящик с котом. Тепло внутри помещения заставляло гореть мои исхлестанные дождем щеки и лоб, с ног стекала вода, набранная у кромки разлива. У меня было странное чувство, будто именно тепло изгоняет ее прочь. Коричневая речная вода сейчас неназойливо распластывалась вокруг меня – умирающая или уже мертвая.
Климат изменился.
– Боже, вам приходилось видеть что‑нибудь подобное? Мы уже начали строить ковчег на заднем дворе. – Конторка портье была довольно высокой, но к тому же и сидевшая за ней женщина была, должно быть, очень малорослой или же сидела несообразно низко – ее было видно только до подбородка. – А по радио передают предупреждения о наводнении, Джон говорит, что вода поднялась уже так, что может сносить автомобили. Автомобили! Теперь вряд ли кому захочется спускаться в долину.
– Да уж, – сказал я, роняя капли на пол. – Я там был, дикое зрелище.
– Правда? – Благодаря лишь тому, что вытянула шею, она выросла на полдюйма. – И что, там все так, как говорят?
Ей, должно быть, было слегка за пятьдесят, и ее жгучие рыжие волосы, яркие глаза и румяные щеки оттеняли радушный, но беспокойный рот. Оперный рот, подумал я, большой и достойный.
Я научился хорошо разбираться в лицах. С первого взгляда.
– В общем‑то, я просто пропустил ваш поворот, – сказал я. – Так, глянул и тут же укатил.
– Ну, голубчик! – Она улыбкой сказала мне: «Да, крутой ты парень». – Обычно мы не берем постояльцев с животными. Джон – Джон – это муж, – так вот, он их не любит, но сегодня мы вряд ли сможем отправить вас за порог, верно?
Последняя часть фразы была обращена не ко мне.
– Спасибо. Он очень признателен, – сказал я, опуская взгляд на контейнер с котом. – Ты ведь признателен?
По тому, как она рассмеялась, я понял, что кот по‑прежнему глазеет из ящика и по всей его упитанной морде разлито выражение «Да пошли вы все!».
– Ладно, – сказал я. – В любом случае, я признателен за нас обоих.
– Не беспокойтесь, голубчик, мы с ним вместе вот уже двадцать пять лет. – Она кивнула куда‑то в глубину строения, потом повернулась, чтобы улыбнуться коту. – Так что, может, с вами двоими все в конце концов уладится. – Потом, подмигнув, обратилась ко мне: – Вы уже долго путешествуете со своим весельчаком?
– Дольше, чем могу припомнить, – сказал я.
Дольше, чем могу припомнить. Тычась в стены, дергая дверные ручки. Испытывая себя. Испытывая себя и выдерживая испытания – в мире не отмечено ни малейшего сотрясения. Ни малейшего расширения глаз, ни малейшего покраснения щек, ни малейшего искривления рта, ни малейшего натяжения кожи на черепе, ни малейшего подмешивания крови к воде, ничего вообще. «Дольше, чем могу припомнить», – сказал я, и никто не почувствовал, какие рытвины и выбоины нам пришлось преодолеть.
Я улыбнулся.
– Он вроде как постоянная моя привязанность.
Она кивнула, обрадованно, потом спохватилась.
– Ой, ну да что ж это я, вы только посмотрите! Простите, голубчик, я тут заболталась, а вы ведь приехали бог знает откуда. Вы же хотите получить номер и переодеться во все сухое, правда? – Ее голова исчезла и появилась снова вместе с рукой, протягивающей печатный бланк. – Это очень простая форма, много времени не займет.
Сделав пару хлюпающих шагов, я приблизился к конторке, опустил рюкзак, поставил контейнер с котом возле телефона, подтянул кверху рукав куртки, чтобы с него капало только на пол, затем повернул к себе форму. Она протянула мне ручку, и я ее взял. Теперь я видел: она не была низкорослой, она действительно низко сидела. В инвалидной коляске. Непохоже, чтобы кота это хоть как‑то впечатлило.
– Железная старуха, вот я кто, – сказала она коту, – но ты можешь называть меня тетушкой Руфью, если будешь хорошо здесь себя вести. Как тебя зовут, весельчак?
Я оторвал взгляд от формы.
– Его зовут Иэн.
Всего на секунду у нее опустились и сдвинулись брови, а затем поспешили снова вспорхнуть, преследуемые радостной усмешкой.
Как это больно и как чудесно – то, что наши шутки живут дольше нас.
С тех пор как я покинул дом, отправившись в это путешествие, я много думал о том, что большая часть жизни любого человека связана со способами установки разнообразных функциональных систем, устройств, двигателей. С заводкой часовых механизмов, прямых дебетов, логистикой доставки газет, празднования юбилеев, печатания фотографий, обеспечения выплат по кредитным карточкам, обмена анекдотами. С запуском своих двигателей, с приведением их в движение, чтобы они, пыхтя, продвигались в будущее и выполняли свои задачи с равномерными или неравномерными интервалами. Когда люди уезжают, умирают, перестают быть, они оставляют за собой «остаточные изображения», свои очертания в тех устройствах, что они вокруг себя установили. Их образ меркнет по мере медленного убывания топлива, пока механизмы жизней, прожитых определенным образом в определенных местах и под определенными углами, один за другим выключаются, останавливаются или портятся. Порой вы сталкиваетесь с запыленными лампами или электрическим гулом механизма, принадлежавшего кому‑то другому и все еще работающего в одиночестве, в темноте, – возможно, много позже, чем вы того ожидали. Все еще выполняющего свою задачу для человека, который его запустил, спустя долгое, долгое время после того, как его не стало.
Человек проживает так много различных отрезков времени.
Человек представляет собой так много различных отрезков времени.
Починка. Остановка. Новый пуск.
Кот повел ухом.
Я протянул тетушке Руфи заполненную форму.
– Ну, мы рады принять вас, Иэн и… – она заглянула в форму, – мистер Ричардсон.
– Марк. Зовите меня Марком, – сказал я, наклоняясь над конторкой, протягивая шариковую ручку и делая все, что полагается, полностью в духе Марка Ричардсона, совершенно правильно. Я глянул на входную дверь и наскоро криво улыбнулся. – Поверьте, я очень рад, что добрался до вас.

* * *

Мой номер оказался маленьким, но очень чистым – тем видом домашней чистоты, когда все ощущается едва ли не отдраенным добела. Мне мельком пришло в голову, что тетушка Руфь могла принадлежать к той породе женщин, что норовят, поплевав на носовой платок, настойчиво тереть им тебе в углу рта.
Иэн выскочил из своего ящика, как только я повернул защелку, и расположился на комоде задом к радиатору, глядя на меня полуоткрытыми глазами и поводя левым ухом с целью обследовать маленькое пространство позади себя.
Я обследовал внутренние карманы своей куртки. Дела обстояли хуже, чем я ожидал, – все письма пришли в негодность.
Из каждого кармана я доставал по пригоршне бумажной кашицы, которая тянулась, как тесто, и темнела синими чернильными жилами. Я не очень долго находился под ливнем, но при такой его силе даже и того времени, что я под ним провел, было, очевидно, вполне достаточно. Более чем достаточно.
Мой камуфляж, мой концептуальный бронежилет стал бесполезен.
Черт. Нет, ситуация не критическая, но мне придется планировать на одном моторе, пока не удастся заменить письма. Все же нельзя сказать, что у меня не было других орудий, других средств защиты: моя напускная личность оставалась по‑прежнему крепкой как скала. Я доказал себе это в вестибюле всего пятнадцатью минутами ранее. Настоящий шедевр. Но утрата писем означала, что мне предстоит хождение по канату без страховки, плавание без спасательного круга. А я, ко всему прочему, устал. Не полагаясь на везение, я принялся расставлять диктофоны.

* * *

В углах комнаты сами с собой жестяными голосами болтали крохотные диктофончики, пребывая где‑то на пороге моего слуха. Последовательностью глубоких очистительных вздохов я дал маске Марка Ричардсона соскользнуть с моего лица, исчезнуть из моего сознания. Позволил своим движениям стать как бы ничейными, а затем медленно измениться таким образом, чтобы мои ладони, руки и плечи нашли свое прежнее состояние, приобрели обычное напряжение и ритм. Некоторое время я стоял перед зеркалом, примеряя на лице его естественные выражения, прежде чем повалиться навзничь на кровать.
Из‑за наводнения тетушка Руфь лишилась своего повара, но через пару часов обещала устроить в своем баре холодный ужин для всех нас, жертв кораблекрушения. Я установил будильник на своем вновь приобретенном мобильном телефоне, сгреб в горсти края одеяла, укутался в него и свернулся калачиком.
Диктофоны шипели.
Я протянул руку, ухватил рюкзак и вытянул из самых его глубин обернутую в пластик кипу истрепанных бумаг и видеокассету. «Фрагмент о лампе» оставался сухим и невредимым. К этому времени я работал над расшифровкой второй части вот уже семь месяцев, сначала дома, пока совершенствовался в овладении личностью Марка Ричардсона, а затем в пути, в аккуратных и безликих номерах отелей в городах, где никто меня не знал, раскиданных по всей стране. Еще несколько ночей наедине с голой мигающей лампой – и у меня, возможно, появится пригодный для обработки черновик для расшифровки. Утверждать что‑либо наверняка нельзя, поскольку с этим загадочным кодом ЙЦУКЕН ты не располагаешь ничем, пока у тебя в руках не оказываются все возможные ходы.
Я заново завернул кассету в пакет и сунул ее обратно в рюкзак. Через сто девять минут тетушка Руфь будет звать нас к столу. Я закрыл глаза, напомнив себе прихватить в номер что‑нибудь мясное для Иэна.

* * *

Жертвы кораблекрушения – так тетушка Руфь называла тех из нас, кто в этот вечер был застигнут наводнением, как мы с Иэном. Беженцы от разгулявшейся непогоды. Было бы ошибкой утверждать, что отель забит нами, но я бы поклялся, что он долгое время не был так полон.
Руфь сервировала три больших блюда с сэндвичами и дала мне пакетик с нарезанной ветчиной для Иэна. Она сказала, что велела мужу приготовить на скорую руку ящик с песком, чтобы с Иэном не случилось «ничего такого».
– С котами порой очень трудно, я знаю, – сказала она.
Я озирался по сторонам, в точности так, как это делал бы Марк Ричардсон, и прокашлял в разные углы бара пару‑другую его топорных шуточек. Прошло почти четыре с половиной месяца с тех пор, как я видел настоящего Марка Ричардсона, окончил обучаться вести себя в его манере, оставил работу, загрузил пожитки в желтый джип и отправился по остывшему следу своей потерянной жизни. Гулль, Лидс, Шеффилд – по шесть недель в каждом городе. В общей сложности год и четыре месяца миновали со дня, когда я заново родился, лежа лицом вниз на том ковре в спальне.
Снаружи все еще лил дождь. К оконному стеклу эффектно прилепился мокрый лист, сопровождаемый хайку из крупных дождевых капель, – это ветер сделал очередной выдох. Оркестровка непогоды.
– Вы видите, – проговорил человек напротив. – Это Пеннины…
Я поднял взгляд.
Марк Ричардсон – человек общительный, в той же мере любитель послушать, как и поговорить. Именно это делало его столь подходящим для базирования на нем моей фальшивой личности. Знакомиться с людьми, беседовать с ними, собирать информацию – все это должно было соответствовать характеру изображаемого мной человека, если я хотел, чтобы моя защитная маска действовала. Если собирался передвигаться по миру, не поднимая ряби, чтобы не быть обнаруженным и разорванным в клочья. Но быть Ричардсоном означало быть Ричардсоном постоянно, а не только тогда, когда мне это выгодно. А посему мне приходилось учиться постоянной готовности к общению.
Сидевший напротив мой новый товарищ по кораблекрушению выедал треугольную брешь из середины очередного сэндвича с ветчиной и горчицей, свободной рукой выписывая круги, означавшие – держись, мол, на связи: сперва надо прожевать, потом говорить.
Он сглотнул.
– Это Пеннины, – сказал он снова. – Холмы слишком высокие. Небо слишком низкое.
Я кивнул.
– Практически не пробиться. – Он поковырялся в корочке сэндвича, потом снова посмотрел на меня. – Там, дальше по дороге, аварий не счесть.
Моего собеседника звали Дином Рашем, и был он водителем грузовика. Ему пришлось оставить свой грузовик – который он называл «агрегатом» – ниже по холму, возле поля для гольфа. Я пригласил его к себе за столик, и эти сведения были первым, о чем он мне сообщил. Затем – Пеннины. Он весь состоял из клочков и обрывков. В том, что он говорил, не наблюдалось ни связности, ни какой‑либо последовательности – все представлялось разбросанным, все было само по себе. Кроме того, в нем имелось что‑то птичье, решил я, – Дин Раш, исхлестанный ветрами ворон с вересковых пустошей.
Он вытянул из останков своего сэндвича тонкую белую полоску ветчинного сала, тщательно ее обследовал, покачивая ею у себя перед глазами, затем положил ее на край тарелки. Моргнул раз, другой.
В дальнем конце бара тетушка Руфь переложила все уцелевшие сэндвичи на одно блюдо, после чего принялась очищать пустые тарелки. Раш смотрел, как она маневрирует своей коляской, выбираясь из‑за стойки, затем снова обернулся ко мне.
– Кучи раздавленного народу из‑за этих холмов, – сказал он.
Хлоп глазами. Хлоп.
Перекинуть мост через смысловую брешь предоставлялось мне, и это заняло около секунды.
– Так вы их знаете? Руфь и…
– Джона. Да, – он кивнул. – Три года назад попала в аварию. Тогда думали, что до утра она не дотянет.

* * *

За несколько дней до того, как пуститься в эти свои странствия, я купил мобильный телефон. Оборудовал его системой, которая в целях безопасности пропускала бы входящие вызовы через погребенный в письмах преобразователь, затем заказал себе небольшую пачку визитных карточек. На них было написано «Мне необходимо с вами поговорить» и значился мой телефонный номер. Эти карточки я подсовывал под двери с надписями «Посторонним вход запрещен» в проходах за разрушающимися доками в Гулле и закопченными депо в Шеффилде. Я оставлял их во всех серых затхлых коридорах «только для персонала», которыми изобиловали задворки больших торговых комплексов и супермаркетов в северной части Англии. В любом месте, на которое я натыкался и которое подходило под описание внепространственной зоны, я оставлял такую карточку. Комитет по исследованию внепространственного мира, из кого бы он ни состоял, помогал Эрику Сандерсону Первому в его путешествии. Может, кто‑нибудь там сумеет помочь мне найти Трея Фидоруса. Таков был мой замысел, вот на что я надеялся. Однако за все это время мобильный телефон так ни разу и не зазвонил.
Спустя столь многие недели, на протяжении которых я оставлял карточки и ничего не слышал, обнаружилось, что я начинаю тревожиться о том, не является ли самая идея о вне‑пространственном мире и его Комитете лишь бредовой фантазией, порожденной угасающим разумом Первого Эрика. Линия, пролегающая между преследованием призраков и атакой на ветряные мельницы с копьем наперевес, слаба и тонка, она размыта настолько, что это почти уже и не линия вовсе. Может, во всем было виновато заболевание. Может, я действительно страдал от описанной Рэндл «мании беглеца» и мне следовало свернуть с пути, направиться домой и во всем признаться ей или какому‑нибудь требующемуся в моем случае специалисту в больнице, который сумел бы наконец во всем этом разобраться. Но ведь людовициан был реален, я его видел. Да, я видел его. И я продолжал возвращаться к словам Эрика Сандерсона Первого. Пожалуйста, не теряй в меня веры, Эрик. Я сказал себе, что не буду этого делать, и я не мог этого сделать – как ради него, так и ради самого себя.
Исхлестанный ветрами Дин Раш встал из‑за стола, допил свое пиво, кивнул мне, моргнул – и был таков. Я посидел некоторое время наедине с собой, вертя своей бутылкой по салфетке и глядя на оставленную им тарелку с У‑образными корочками хлеба и полосками сала.

11
Маленькая тающая Антарктика времени

– Так вы с котом заведуете передвижной библиотекой, голубчик? – Над конторкой портье на три четверти возвышалось улыбающееся лицо тетушки Руфи.
Я остановился у подножия лестницы.
– Сейчас она стоит на месте.
Она рассмеялась.
– Если хотите, я всегда могу позвонить кому‑нибудь или попросить Джона посмотреть, что случилось с вашей машиной. Но имейте в виду – он не такой уж специалист, как это может показаться со стороны.
– Не беспокойтесь, все в порядке. Если честно, то хорошо будет провести несколько дней под вашим кровом. Иэн благодарит вас за ветчину.
– Рада ему услужить. Правильно, что вы решили немного отдохнуть после всего того, что вам пришлось испытать.
Я разгружал коробки с книгами из багажника желтого джипа и размышлял о потенциальном и кинетическом видах энергии. Мотор сдох. За прошедшую ночь дождь отыскал себе дорогу в двигатель, основательно испортив какую‑то важную деталь. Тетушка Руфь звонила в местный автосервис, но из‑за наводнения весь город был полон опрокинутых, увязших в колдобинах машин.
– Говорят, что они приедут не раньше чем через сутки, голубчик. Может, и пара дней пройдет, прежде чем они смогут кого‑нибудь сюда прислать.
Я мог бы попытать счастья в какой‑нибудь ремонтной мастерской подальше. Например, мог бы дозвониться куда‑нибудь по ту сторону пустошей, скажем в Шеффилд, но я не стал этого делать. Я рассудил, что несколько дней ожидания здесь, в отеле «Ивы», могут оказаться продуктивными. Один сильный натиск, возможно, привел бы наконец к расшифровке остатка «Фрагмента о лампе». Мне также требовалось собрать новый комплект писем, чтобы заменить те, что были приведены в негодность ливнем накануне вечером. Не было никаких причин, чтобы не сделать и то и другое прямо здесь и сейчас, прежде чем отправиться в Манчестер; трудно было себе представить, каким бы это образом след Фидоруса мог остыть за эту пару дней.
Я убедил себя остаться в «Ивах» этими чисто практическими доводами, однако имелись и более мрачные причины для того, чтобы там укрыться. Я одолел уже три четверти того маршрута, которым следовал Эрик Первый, а открыл ничтожно мало – в лучшем случае, несколько не поддающихся объяснению осколков да обломков с длинной затерянной дороги, вымощенной желтым кирпичом; в худшем же – вообще ничего. Текст «Фрагмента о лампе» близок к расшифровке, а вскоре после этого я доберусь до Блэкпула, где обрывается остывший след Фидоруса. Эта мысль не могла меня не тревожить. Пока оставалось какое‑то расстояние, которое предстояло преодолеть, оставался и малый шанс на нахождение ответа. Сейчас передо мной все еще маячил какой‑то путь, но что будет, когда дорога подойдет к концу? Во что я тогда превращусь?
Иэн не обращал на меня внимания, когда бы я ни входил с коробками и ни выходил, глазея из окна на деревья или же на птиц, сидевших на них. Я поймал себя на мысли о том, что же такое случилось с другим котом, с Гэвином. Во «Фрагменте о лампе» Эрик и Клио говорили, что купили двух котят, прежде чем отправиться в Грецию, но, возможно, это все было просто еще одной шуткой, которыми они обожали потчевать незнакомцев, встречавшихся им в кемпинговых барах. Я гадал, какая последовательность событий привела к тому, что Иэн оказался котом реальным, а Гэвин существовал только на словах, только в тексте воспоминания? Может быть, это лежит в природе вещей, чтобы вопросы жили дольше, чем ответы. Или, может, ответы не умирают, но легче теряются, поскольку каждый из них столь же мал, как монетка, упавшая с палубы корабля в огромное глубокое море.

* * *

На следующее утро, часов около четырех, я наконец закрыл тетрадь с кодами и схемами. Я декодировал и расшифровывал текст «Фрагмента о лампе» почти тринадцать часов подряд, аккуратно выдалбливая из осадочных пород каждую буковку, проверяя, классифицируя, обращаясь к контексту, извлекая на свет старые, давно погребенные воспоминания.
Предпринимать такого рода атаку на «Фрагмент о лампе» я не собирался. Разгрузив коробки ко времени ужина, я взял себе в баре сэндвич и бутылку пива, а затем отправился прогуляться по извилистой дорожке, шедшей от отеля и поднимавшейся на холмы.
Раскинувшийся внизу, в долине, городок составляли многоквартирные дома и фабрики. Я увидел ту дорогу, на которую случайно свернул накануне вечером, и разоренный парк, где вышла из берегов живая коричневая река. Теперь там среди черных деревьев вспыхивали мигалки карет «скорой помощи» и шарили прожекторы машин муниципальных служб. По всему городу тоже пульсировали желтые огни – эвакуаторов, собиравших заглохшие автомобили, спецмашин по уборке улиц и аварийному ремонту дорог. Выглядело это так, словно все здесь демонтировали, чтобы перенести в какое‑нибудь другое место.
Позади городка виднелись серые растянутые кварталы Манчестера.
Начало моросить. На мне была куртка, все еще остававшаяся влажной после вчерашнего ливня. Поеживаясь, я поспешил вниз, поглубже натянув капюшон и упрятав руки в карманы. Ничто никогда не успокаивается, говорило мне брызгающее слюной дыхание ветра, и спрятаться от этого негде.

* * *

Думаю, в мире все еще существует островок первоначального спокойствия. С трех до пяти утра – последняя суша, маленькая подтаявшая Антарктика времени. Посреди этого отдаленного и безмолвного временного местечка я наконец и закрыл тетрадь с записями и таблицами дешифровки. Я закончил. Еще раз пробежался по завершенному тексту «Фрагмента о лампе» и закрыл тетрадь. Несколько минут я расхаживал по своему номеру, ни на что в особенности не глядя, ничего по‑настоящему не видя. В тексте оказалось кое‑что такое, чего я не ожидал. Неудобоваримые, запутанные пассажи.
Я взглянул на часы. Можно было позволить себе на полчаса заснуть, прежде чем приступить ко второму пункту моего плана, но я не стал этого делать. После расшифровки, которой я занимался на протяжении ночи, во мне осталось чувство холода и опустошенности. Мне хотелось сосредоточиться на чем‑то другом, чем‑нибудь заняться, а не лежать в неподвижности и тишине в комнате, где ничто не могло отвлечь моего внимания. Я упаковал и убрал на место «Фрагмент о лампе» и тетрадь со своим переводом, а взамен достал из левого кармана рюкзака репортерский блокнот и бинокль.
Куртка моя наконец высохла и согрелась, провисев полдня над батареей (батареи в «Ивах» не выключались круглогодично – преимущество, которым в равной мере пользовались тетушка Руфь и Иэн). Ключ от моего номера был в одной связке с ключом от входной двери, так как в конторе после десяти вечера никто не работал, и это означало, что я мог входить и выходить, когда мне заблагорассудится. Последнее обстоятельство облегчало мою задачу, состоявшую в том, чтобы заняться рано поутру скрытным наблюдением, необходимым, чтобы собрать новый запас писем. Я уже знал, откуда открывается хороший вид на город.
Побросав в объемистые пустые карманы куртки блокнот, бинокль, мобильник и прихватив поднос, на котором был доставлен мой ужин – «По‑моему, вы потеряли счет времени, голубчик, так что отправляю вам кое‑что наверх», – я спустился в холл и как можно тише покинул здание.
Поплотнее запахнув куртку, чтобы избежать неприятных сюрпризов от ветра, я пошел по темной дорожке к присмотренной ранее скамье. Чтобы отвлечься от «Фрагмента», я принялся думать о разнообразных системах Эрика Сандерсона Первого для получения писем, адресованных другим людям.
Мне так и не пришлось испробовать ни одну из этих систем в действии.
Все они приобрели чисто академический интерес, как только я достиг тем утром своего наблюдательного пункта. На скамейке меня кое‑что ожидало, кое‑что такое, из‑за чего все переменилось. Пухлый конверт, поперек лицевой стороны которого были выведены слова «это для тебя».
Обратный путь к отелю состоял из десяти минут завываний ветра, шелеста деревьев, постукивания моих каблуков по гудрону, а затем в эти звуки внезапно ворвалась резкая нота. Я споткнулся, зацепившись носком ботинка за дорожку, и на мгновение подумал, что звук исходит из пакета, зажатого у меня под мышкой, а затем понял – почти тотчас и с высоковольтным изумлением, хлынувшим прямо мне в череп, – что происходит на самом деле. Вытащив из кармана куртки мобильник, я прищурился, глядя на ярко‑зеленый дисплей:

«Вызов»
Ответить?

12
Фрагмент о лампе
(Часть вторая)

Большой и указательный пальцы Клио скользнули вокруг основания ее стакана с «Амстелем».
– Вопрос в том, – сказала она, – почему ты против гамака?
– Ну…
– Боже – ты – мой, – перебила она меня, безупречно подражая интонации одной из героинь «Секса в большом городе». – Эрик, ты весь в прошлом веке. Ты вообще когда‑нибудь качался в гамаке?
– Нет.
– Вот видишь? – сказала она. – Видишь? – Сохраняя почти бесстрастное выражение лица, Клио умудрилась вложить в свой взгляд вопрос «Что, черт возьми, тебе здесь кажется забавным?». – Никогда не качался в гамаке. Боже мой, Эрик. Мне жаль это говорить, правда‑правда, но это совершенно в твоем духе. Ты такой, – крохотная пауза, – инфантильный.
– Инфантильный?
– Да, милый. Ты лишен жизненного опыта.
Я громко рассмеялся.
– Да ну тебя!..
– О! – Она посмотрела мне в глаза. – Ты сердишься, Эрик? Ты боишься?
– Чего? Гамаков?
Она легонько похлопала меня по руке.
– Поплачь – станет легче.
Вот что нравится Клио – захотеть себе какую‑нибудь штуковину, а затем разрабатывать сложные способы, чтобы ее заполучить. И это несмотря на то, что большинство из этих вещей она с легкостью может себе позволить, потому что получает почти в полтора раза больше, чем я. Или же так оно было до недавнего времени. Мы живем вместе вот уже около полутора лет и теперь достигли конечной стадии взаимоотношений. Мои деньги и деньги Клио с обоюдного согласия стали «нашими деньгами». Это со всех точек зрения совершенно замечательно, а также означает, что теперь Клио может прибегать к новым сложным стратегиям, чтобы убедить меня позволить ей воспользоваться «нашими деньгами» для той или иной покупки.
Я основательно приложился к своей бутылке.
– Я лишь пытаюсь разобраться, зачем тебе понадобился гамак.
– Потому что я люблю тебя и не хочу, чтобы ты проворонил такую возможность.
– И?
– Мы привяжем его между деревьями у палатки, и ты сможешь лежать в нем и читать книги.
– И?
Клио пожала плечами:
– Ну и я смогу лежать в нем и почитывать «Бойцовский клуб».
Я улыбнулся:
– Что ж, тогда хорошо. Давай купим гамак.
– Прекрасно.
– Но как насчет того, чтобы купить его для нас обоих? Вроде совместного подарка? Чтобы им делиться?
– Вот как?
– Если только, – сказал я, похлопывая ее по руке точно так же, как перед тем она похлопывала меня по моей, – ты не хочешь, чтобы я купил этот гамак только для себя, потому что втайне задумала купить подарок только для себя, а как только у меня появится гамак, ты сможешь сказать: «Но мне эта штука очень нравится, а ты же купил себе вчера этот миленький гамак, мур‑мур‑мур».
– Вредина, – сказала Клио, переводя рычаг коробки передач, чтобы превратиться в обиженную пятилетнюю девочку. – Почему ты меня больше не любишь?
– Потому что ты гений зла.
– А ведь это правда, да? – сказала она с ухмылкой.
Так оно и есть. Клио в самом деле хотела себе подарок – подводный фотоаппарат. Подержанный, выставленный на продажу в книжной лавке в Наксосе, где мы обменивали свои романы и где туристы порой продавали кое‑какие из своих вещей, когда оказывались на мели.
Клио любит подводное плавание. По ее словам, в этом есть что‑то от полета, и мне хотелось бы сказать, что я ее понимаю, но я до сих пор ничего такого ей не говорил. У меня есть маска и акваланг, но я вхожу в воду лишь до тех пор, пока касаюсь ногами дна. А на Наксосе, где дно понижается очень круто, всего лишь шаг отделяет тебя от того, чтобы уйти под воду с головой. От чего мне делалось не по себе в те немногие разы, когда я предпринимал попытки поплавать под водой, так это от огромного вала синевы, простирающегося перед тобой, когда смотришь в открытое море. Не знаю, что именно меня смущает, – то ли его масштабы, то ли перспектива повернуться к нему спиной. Главным образом, я так и жду, что в ту же секунду, как я повернусь, оттуда вырвется нечто злобное, чтобы оттяпать мне ноги, но отчасти, возможно, дело и в размерах самой этой синевы. В понимании того, что, если плыть навстречу этой синей стене, она лишь будет становиться все больше, больше и больше, пока лик ее не сделается невозможно огромным, и то же самое произойдет и по сторонам от тебя, и сзади, а дно ускользнет в черноту. Но вот Клио масштабы глубины ничуть не беспокоят. Она еще и с парашютом прыгала, и горными лыжами занималась, хотя я не хотел бы, чтобы у кого‑то сложилось впечатление, будто она помешана на здоровье или чем‑то таком. Мы оба совсем не страдаем домоседством (не мерзкое ли словечко?), но мысль о том, что какое‑либо из наших занятий идет на пользу здоровью, обычно от этого занятия отвращает. Не думаю, чтобы кто‑нибудь из нас до конца понимал фразу «В здоровом теле здоровый дух». Вот что особенно восхищает меня в Клио Аамес: она любит смеяться над теми, кто бегает трусцой. На Наксосе таких хватает. Температура в глубине острова доходит до сорока, да и здесь не намного прохладнее, но по пляжу все равно кое‑кто бегает трусцой. Клио обожает называть их «спятившими», а иногда показывает на них пальцем, когда они пробегают мимо.
Один из любимых исторических фактов Клио состоит в том, что парень, который изобрел бег трусцой, умер от сердечного приступа. Прошлым летом кто‑то на барбекю целую вечность объяснял Клио, что на самом деле у того парня был врожденный порок сердца и что сердечный приступ угрожал ему все время. «Так что ему стало плохо не из‑за того, что он бегал», – снова и снова повторял он, но Клио это ни в чем не убедило.
«Ты видишь, кто они такие? – сказала она, когда мы тем вечером брели домой. – Надо иметь порок сердца, чтобы придумать что‑то настолько же смехотворное, как бег трусцой». Я рассмеялся и сказал: «В том, что ты говоришь, нет ровным счетом никакого смысла», – а она в ответ на это толкнула меня в колючки живой изгороди.

* * *

– Вот он.
– Хм. А откуда ты знаешь, что он работает?
– Если не работает, отнесу его обратно.
Я посмотрел на лежавший за витриной занесенный песком утиль, на книги с измятыми обложками. Подводный фотоаппарат выглядел грязным, исцарапанным, никуда не годным.
– Вернешь обратно?
– Не сомневайся в моих способностях, Сандерсон.
Я не собираюсь здесь углубляться в истории, связанные с претензиями, предъявляемыми Клио тем или иным магазинам, и с ее требованиями возместить ей убытки.
– Ты что, думаешь, что и вправду сможешь заставить его взять фотик обратно?
– А ты и вправду не хочешь, чтобы я его купила?
Я посмотрел на аппарат.
– Конечно, хочу, если ты этого хочешь.
– Очень хочу. – Она вцепилась мне в запястье. – Эй, придумала – это может служить мне подарком за то, что я ухаживала за собой в тот день, когда ты сходил с ума.
– И что же, значит, мне не надо покупать гамак? – спросил я. – Я с ума не сходил.
– А вот и сходил: «Клио, Клио, помоги мне, я совершенно спятил», – сказала она, изменяя голос.
– Слушай, что же можно поделать, если я так тонко чувствую?
– Все равно, – сказала она с улыбкой. – Значит, я могу сейчас купить этот аппарат?
– Ладно, – сказал я.
– Прекрасно.
Итак, теперь у Клио есть подводный фотоаппарат. Она еще не израсходовала весь ролик пленки, так что мы по‑прежнему не знаем, работает ли эта штуковина.

* * *

За пару дней до того, как мы купили фотокамеру, я действительно сходил с ума, во всяком случае на час или около того. Иногда такое случается. Мир просто накатывает на меня, и я ничем не могу этому противиться. В тот вечер на меня напал растущий страх – доходящий до ужаса, – что где‑то на этом острове я угожу в ловушку и не буду в состоянии из нее выбраться. Я ходил на цыпочках по краю приступа паники, ожидая, что все вокруг внезапно станет бездонным и кошмарным.
Когда это случилось, мы сидели возле своей палатки и читали. Клио просматривала путеводитель, отмечая крестиками все то, чего мы еще не повидали на Наксосе.
– Мне не по себе, – сказал я.
Мой голос прозвучал слабо и необычно, словно где‑то на странной глубине лопались какие‑то пузырьки.
– Понимаю, – сказала Клио, покусывая шариковую ручку и не поднимая взгляда. – На меня он действует точно так же.
Она имела в виду Пола Остера – я читал «Изобретение одиночества».
– Клио, – сказал я, намереваясь начать этим фразу, но слов, чтобы ее продолжить, у меня не было.
Она опустила путеводитель и рассеянно на меня посмотрела. Я увидел, как в глазах у нее собирается тревога.
– В чем дело, милый?
Я изо всех сил пытался объясниться, мягко передавая ей в ладонь слово за словом, словно они были маленькими, утыканными шипами минами – «осторожно, осторожно, осторожно».
– На кого ты похож! – сказала она. – Может, тебе стоит прогуляться или куда‑нибудь сходить? Чтобы размять ноги?
– Может быть.
– Хочешь, пойду с тобой?
– Нет, думаю, мне лучше побыть одному.
– Ладно. Что ж, скоро уже закат, и у берега полно рыбешек. Можешь взять, что там осталось от сэндвичей, и покормить их. – Она снова улыбнулась. – И может, на обратном пути прихватишь мороженого?
Вот так Клио избавляет меня от приступов паники – она просто переводит их в тот же привычный мир, к которому относятся уборка пылесосом или вечерние субботние телепрограммы. Ласковым обращением к моему детскому «я» – все в порядке, вот кое‑что забавное – она мягко и с теплотой направляет мое внимание на что‑нибудь безопасное и радостное. Глубокая и искренняя доброта Клио – которую можно даже назвать «материнской жилкой» – есть нечто такое, о чем большинство наших друзей, возможно, даже не догадываются. Но она тут как тут, яркая и очевидная, если знаешь, на что смотришь.
– Думаю, это пойдет мне на пользу, – сказал я. – Рыбки на закате чудо как хороши.
Мы иногда сохраняем крошки от пиццы, которую я беру на обед, чтобы покормить маленьких рыбок, собирающихся в вечернем прибое.
– Да, милый, это пойдет тебе на пользу, – сказала Клио. – Я же всегда права, помнишь?
– Конечно, помню.
– Хорошо, – сказала она. – Ну, иди.
И я, несмотря ни на что, рассмеялся.

* * *

– Привет. Как ты себя чувствуешь?
– Я забыл принести мороженое.
– Я очень о тебе беспокоилась.
Когда спустя полчаса я вернулся, Клио по‑прежнему сидела у палатки, делая пометки в путеводителе.
– Знаю, – сказал я, усаживаясь рядом с ней на тростниковую плетенку.
– Такое ужасное чувство. Никогда не знаю, чем тебе помочь.
– И тем не менее ты всегда справляешься, – сказал я. И добавил: – Мне жаль, что это случается.
Она обвила меня рукой, в которой все еще держала книгу, и захватом локтя прижала мою голову к своей груди.
– Ты мой глупыш, – нежно сказала она, покачивая меня из стороны в сторону.

* * *

Подводный фотоаппарат представляет собой черно‑желтый механизм и обитает внутри плексигласового пузыря, плотно к нему подогнанного. Объектив защищен иллюминатором из жесткого пластика, крепящимся расположенными по окружности шестью серебристыми винтами. Вместо видоискателя аппарат снабжен складным пластиковым прицелом, а кнопка спуска похожа на шприц. Теперь, когда мы его купили и он лежал на столе рядом с нашими новыми книгами и чашками фраппе, я осознал, что он мне нравится. Он был потерт, исцарапан и, скорее всего, не работал, но пришелся мне по душе. Я поймал себя на мысли о том, как храбро он выглядит. Отважиться пойти туда, где никогда прежде не бывало фотоаппаратов. Он напоминал мне Базза Лайтера.
– Если хочешь, то тоже можешь попытать с ним счастья, – сказала Клио. После покупок мы отправились выпить в гавани Наксоса. До обратного автобуса в кемпинг надо было убить сколько‑то времени. – Опустишься на колени у края бурунов и сунешь голову под воду.
– Для девушки, которая, насколько мне известно, смотрела «Челюсти» по меньшей мере дважды, – сказал я, – ты слишком уж легко относишься к морю, нет?
– Я не из тех, кто всегда смотрит этот фильм, прикрыв глаза руками.
– Вот именно, – сказал я. – Об этом я и толкую. Это вселяет ужас.
Клио посмотрела на меня.
– Это ты про то, как она бросается на жертву с выпученными глазами?
Она не сводила с меня взгляда.
– И конец – когда Чиф Броди, Ричард Дрейфус и тот сумасшедший рыбак плывут на утлой лодчонке? Я не могу спокойно сидеть и смотреть на это.
– Знаю, – сказала Клио, покачивая головой.
– Однако во всех остальных отношениях, – я поерзал, притворяясь, что был застигнут врасплох, и понизил голос, – во всех остальных отношениях я невероятно мужествен и храбр.
Клио рассмеялась.
– Отлично, докажи это. Отправляйся в море вместе со мной. Возле скал встречаются изумительные рыбы, я хочу, чтобы ты туда поплыл и посмотрел на них.
– Ну, теперь‑то я и так смогу на них посмотреть, верно? – Я похлопал ладонью по подводному фотоаппарату.
– Но это ведь не одно и то же. – Клио растягивала слова, словно маленькая девочка. Она улыбнулась. – Мне бы очень хотелось, чтобы ты поплыл со мной.
– Ты не находишь, что он похож на Базза Лайтера?
– Говорю тебе, мне бы очень хотелось, чтобы ты со мной поплыл.
– За горизонт и дальше, – сказал я приземистому плексигласовому пузырю, не обращая на нее внимания.
Клио присосалась к своей соломинке, не отрывая от меня взгляда.
– Да будет так, номер первый, – сказал я аппарату, – «Маленький шаг для одного человека, огромный шаг для всего человечества».
– Ты же знаешь, что он мой, – сказала Клио, притягивая аппарат к себе, словно желая его защитить.
– О да, – сказал я. – Я знаю. Знаю. Конечно – твой. – Нацедив полный рот ледяного кофе, я с заговорщицким видом подмигнул камере.
– Прекрати, – сказала она, прикрывая рукой объектив.
Бросив взгляд мимо заполонивших гавань магазинов, кафе и баров, вдоль узкой дамбы, можно было видеть то, что сохранилось от храма Портары, в основном – огромный каменный дверной проем, возвышающийся над заливом. Он известен под названием Арки Ариадны, откуда, согласно легенде, дочь критского царя Миноса имела удовольствие наблюдать, как ее возлюбленный герой Тесей, словно крыса, улепетывает обратно в Афины без нее. Убитая горем Ариадна в конце концов вышла замуж за Бахуса, бога вина и песнопений, и с тех пор они всегда жили счастливо. Значит, по мнению Клио, та стала безумной пьянчужкой и перестала принимать близко к сердцу что бы то ни было.
– И какова же мораль этой истории? – однажды спросила Клио, когда мы ели мороженое, сидя на каменном блоке за той самой аркой.
– Не предлагай своего клубка шерсти незнакомцу?
Клио рассмеялась.
– Нет, предлагай, – сказала она. – Но… но с родственниками потом уже не встречайся.
Она все еще забавлялась со своей камерой, так что я бегло просмотрел новые книги, которые мы себе набрали. Я взял себе «Скрюченный огурец», автобиографию Судзуки. Я уже прочел его «Разум дзэн» и «Плоть и кости дзэн». Туристы вроде бы оставляют после себя массу литературы по дзэн‑буддизму, и, поскольку она была повсюду, я принялся ее читать. Я купил еще и «Сёгун», хотя эта книга выглядела, как «Война и мир», переписанная в феодальной Японии, – толщина ее почти равнялась ширине, и было понятно, что с острова я ее с собой не заберу. Кроме того, мы прихватили еще одну книгу по греческой мифологии (у нас таких было три). Уже забыл, для чего нам понадобилась еще и эта.
– Как насчет того, чтобы сегодня вечером поглядеть на что‑нибудь упомянутое в путеводителе? – спросила Клио, опуская камеру.
– Не знаю, – сказал я.
Если не считать Арки Ариадны, мы так и не исполнили ни одного из археологических предприятий, которые намечали. Даже не посмотрели на каменного великана в карьере. Вместо этого уже почти три недели мы продолжали придерживаться рутины, состоявшей из завтрака, валяния на пляже, таверны и бара: «Если я увижу еще один древний глиняный горшок, то кого‑нибудь убью», – а через шесть дней нам предстояло плыть на материк, чтобы сесть там на самолет.
– Я тут подумала, не отправиться ли нам в заливчик, как ты считаешь?
– А‑а‑а, – протянул я.
В путеводителе говорится, что в двадцати минутах ходьбы от нашего кемпинга находится маленькая уединенная бухта, наполненная огромными плоскими камнями, некоторые из них похожи на животных. В книге утверждается, что на закате эта бухта является самым романтичным уголком на всех Кикладах, а также упоминается, в удивительно откровенной манере, что это великолепное место для секса под открытым небом.
– Ладно, – сказала Клио. – Я вот как решила – мы возьмем один из маленьких рюкзачков, положим в него куртки, если вдруг станет холодно, полотенца, чтобы на них сидеть, и, думаю, самое меньшее бутылки три «Амстеля», так что тебе придется найти открывашку. Надо будет надеть кроссовки, чтобы перебраться через скалы, и я собираюсь пойти туда в голубом сарафане и без трусов. Ты можешь надеть все, что пожелаешь. Если мы решим, что нам надо что‑то еще, то сможем купить это в магазинчике по пути. По‑моему, я ничего не упустила. Ты со мной, Сандерсон?
Я кивнул, со всей серьезностью:
– Я с тобой, Аамес.
– Отлично, – сказала она.

* * *

Сидя на огромном плоском камне и болтая свешенными через край ногами в кроссовках, мы смотрели в море. Бухта животных не была романтичной в том смысле, в каком об этом говорилось в путеводителе, но она действительно оказалась красивой и уединенной. Клио уставилась на горизонт, подсунув ладони под колени, так что подол ее голубого летнего платьица туго обтягивал ноги. Она легонько болтала в воздухе ступнями. Я пытался делать это в одном с нею ритме, но через пару качаний отставал от нее – мне приходилось останавливаться и снова входить в задаваемый ею ритм. С моря задувал легкий бриз, и небо по краям уже подернулось дымкой. Большую часть пути Клио молчала и продолжала молчать, когда мы дошли до места, взобрались по скалам и оказались лицом к лицу с волнами. Я знаю, как себя вести, когда происходит нечто подобное, – точно так же, как Клио знает, что делать, когда со мной случается один из моих странных заскоков. Задача моя состоит в том, чтобы быть рядом и ничего не говорить, просто оставаться поблизости и ждать, чтобы это прошло. Иногда после продолжительного молчания Клио взрывается насчет какого‑нибудь пустяка, который я сделал или о котором забыл, или о чем‑то таком, что в этот день пошло не так. Тогда моя задача сводится к тому, чтобы слушать, не возражая, и быть готовым, если она расплачется. Я выудил из нашего рюкзака бутылку «Амстеля» и с хлопком сорвал с нее крышку. Основательно приложился к бутылке, затем предложил ее Клио. Та сделала глоток и вернула мне бутылку.
– Извини, – сказала она.
– За что?
– Не думаю, чтобы мне хотелось секса.
– Это не важно.
Несколько чаек ныряли в воду, атакуя что‑то, чего среди зыби я не мог разглядеть.
– Не могу заниматься этим намеренно.
Я обхватил ее рукой за плечи и притянул к себе.
– С чего бы мне думать, что ты занимаешься этим намеренно? Кстати, чем – этим?
Некоторое время Клио позволяла мне так ее обнимать, потом осторожно высвободилась. Несколько минут спустя она стала водить большими пальцами вдоль линии своей челюсти, вверх, за уши, а потом вниз по шее, выписывая маленькие круги. Я давно уже такого не видел.
– Перестань, – сказал я, беря ее за запястья и нежно опуская ее руки обратно на колени. – Ты здорова. Ничего там нет.
– Я даже не заметила, что делаю, – сказала она, отворачиваясь к морю.
– Прости.
– Думаешь, я сумасшедшая?
– Клио, ты совершенно не сумасшедшая. Это я сумасшедший, вспомни. Ты… ну, может быть, особенная, не такая, как все, но не сумасшедшая.
Это заставило ее улыбнуться.
– Замолчи, – сказала она.
– Хочешь, я помассирую тебе шею?
– Нет.
– Ты же знаешь, что все прошло. Тебе никогда не придется туда возвращаться.
– Я не могу туда вернуться.
– Тебе и не придется.
Некоторое время она думала, легонько покачивая ногами, потом снова заговорила.
– Знаешь, там, среди персонала, такой веселый настрой. Они все готовы для тебя сделать. Можно попросить поставить телевизор у кровати, видео, что угодно. Все такие жизнерадостные и бодрые. Эрик, это до чертиков ужасно.
– Милая, ты никогда туда не вернешься. Обещаю.
– Ты не можешь этого обещать.
– Я просто знаю, что с тобой все будет в порядке.
У входа в каждую таверну вокруг кемпинга висели разноцветные фонари, похожие на лампы с рождественской елки. По ночам они отражались в море вдоль всей береговой линии, отбрасывая на волны голубые, красные, зеленые и желтые отблески. Здесь же, в бухте, море предоставлялось своим собственным краскам.
– Это вроде того, что говорят о солдатах, вернувшихся с войны. Люди рядом с тобой умирают. По‑настоящему умирают, Эрик. Тебя отправляют на недельную химиотерапию, и ты оказываешься в палате вместе с теми, что по‑настоящему умирают и изо всех сил стараются с этим примириться. Когда неделя истекает, ты отправляешься домой и видишь своих родных и друзей, видишь, что все там знакомо и привычно. Это чересчур. Ты думаешь – один мир не может вместить в себя обе эти жизни, и ты чувствуешь, что вот‑вот спятишь, когда осознаешь, что мир, да, настолько велик, что он, да, может вместить в себя все самое‑самое ужасное и самое‑самое родное – когда только пожелает.
Несколько минут мы сидели молча.
– Жаль, что меня там с тобою не было.
– Это не о тебе. И не о том, жаль тебе или не жаль.
– Я не это имел в виду.
– Ты тогда вообще меня не знал.
– Все равно мне жаль. У меня такое чувство, будто я подвел тебя, не познакомившись с тобой раньше.
– Ну и глупо.
– Некоторые вещи глупы. Это не мешает им быть настоящими. Вот я глуп, а все‑таки вот он я, рядом с тобой.
Клио взяла бутылку и улыбнулась.
– Это правда.
– Слушай – я люблю тебя и, что бы ни случилось, всегда буду рядом, если ты этого захочешь. Но тебе надо начинать от этого избавляться. Ты же не хочешь кончить тем, чтобы все время срываться, как я, с катушек, так ведь?
Клио смотрела на воду. Я знал, что она решает, рассердиться на меня или нет. Минута проходила за минутой. Чайки упустили то, что их интересовало, и с криками поднимались в небо. За пролетевшим самолетом остался прямой белый след.
– Знаешь, в больнице была своя библиотека.
– И что?
– Целая библиотека, а читать нечего. Если я никогда больше не увижу ни одной книги Артура Конан Дойла, то не расстроюсь.
Я рассмеялся.
– Я их прочла все до единой, и знаешь, что поняла?
– Что?
– Шерлок Холмс вовсе не умен – просто этот доктор Ватсон слишком глуп.
Я снова рассмеялся, Клио тоже, и мы оба стали выше взмахивать ногами над краем скалы.
– Ты «Собаку Баскервилей» читал?
Я помотал головой.
– И не надо. Куча всякой чуши о том и о сем только для того, чтобы Холмс мог подстрелить собаку, размалеванную зеленой краской. Собственно, вот как можно сделать себе репутацию гения: найди себе тупого прихвостня, который будет восхищаться всякий раз, как ты пукнешь, и сможет размещать отчеты о твоих подвигах в вечерней газете.
Я улыбнулся, взял бутылку и стал ковырять наклейку.
– Значит, ты пришла в себя?
– Просто это слишком, понимаешь? На протяжении многих месяцев просыпаться по утрам и знать, что у тебя рак.
Я кивнул.
– Эта мысль, она как огромный камень, который ты не можешь с себя снять. Стоит только открыть глаза, его тяжесть тут как тут и все время на тебя давит.
– Но, милая, у тебя же нет рака.
– Мы не знаем этого наверняка.
– Ну, наверняка мы не знаем и того, что рака нет у меня. Мы ничего не знаем наверняка.
– Этим ты думал меня подбодрить?
Я задрал ноги, чтобы они торчали прямо передо мной, и попытался удержать их на месте наперекор силе тяготения.
– Хм, пока говорил, то так и думал.
Оставшееся пиво мы допили молча, меж тем как небо все серело, склоняясь к ночи, чайки хлопали крыльями и пикировали в море, а волны вели обратный отсчет нашего отпуска, ударяясь об огромные теплые скалы. Все дни, думал я, каждый день, который начинается, всегда подходит к концу. Прошло почти полчаса, когда Клио заговорила снова:
– Эй!
– Что?
– Пока мы здесь, ты хоть раз подумал: «Моя милая сидит без трусов»?
– Нет, конечно, – сказал я, а через секунду добавил: – Вообще‑то это зависит от обстоятельств. А какой ответ правильный?
Клио сунула руки глубже себе под колени и отвернулась, чтобы я не видел выражения ее лица.
– Без подсказок, – сказала она.

13 Все ангелы в сборе

«Звонок»
Ответить?

– Алло?
Связь была ужасной, она то и дело прерывалась, и на линии стоял треск из‑за помех. Мне подумалось, что я вроде бы слышу девичий голос, далекий и обесцвеченный шумом.
– Алло? – сказал я снова.
– К [] ы?
Соединение состояло из многих миль ржавых водопроводных труб, прохудившихся, давших течь и теряющих давление. Речушек, потоков, извивающихся и кружащих в темноте. Или нет – оно было тонущей субмариной с раздавленным корпусом, в которую через швы, откуда вылетели заклепки, брызгами черной глубинной воды врывается океан. Я старался сохранить самообладание. Старался вообще не думать о людовициане.
– Вас не… – Я тут же попробовал снова, громче: – Вас не слышно.
– …ы. М [] ест [] ре?
– В Манчестере? Нет. Я…
– Н [] до [] ать.
– Я плохо вас слышу, – сказал я, хотя не был по‑настоящему уверен, что вообще кого‑нибудь слышал.
– Д [] го [] ать. Н [] де…
– Алло? – сказал я, – Кто‑нибудь меня слышит? Кто это?
И, пока я изо всех сил вслушивался в шипение, из моих легких явилось слово и сорвалось у меня с языка, совершенно меня изумив.
– Клио? – сказал я. Связь прервалась.

* * *

Кот слегка приподнял голову, приоткрыл один глаз, моргнул и заснул снова.
Скрестив ноги на своей кровати в отеле «Ивы», я пошарил в рюкзаке, извлек початую бутылку водки, отвинтил крышку и основательно приложился к горлышку. Рядом со мной лежал еще не вскрытый пакет.
«Абонент не определен», – сообщал зеленый экран. Я осторожно положил мобильник на столик. Неизвестный абонент мог состоять в Комитете по исследованию внепространственного мира или быть совершенно посторонним человеком, нашедшим мою карточку и набравшим номер из чистого любопытства. Учитывая состояние линии, можно было допустить, что никакого абонента нет вообще, что это просто сбой связи, ошибка в сети. Кто бы ни звонил, это, разумеется, была не Клио Аамес. Бессонная ночь, посвященная вглядыванию во «Фрагмент о лампе», вызвала замыкание у меня в мозгах.
Я поднял пакет. Может, он и звонок составляют две части одного и того же? Это правдоподобно, разве нет? После четырех месяцев все вдруг стало происходить одновременно, и трудно было предугадать развитие событий.
Аккуратно расставив диктофоны по углам комнаты, я вскрыл конверт. Внутри оказалась книга в твердой обложке. На белой суперобложке была изобилующая деталями гравюра в викторианском стиле, изображавшая кистеперую рыбу. Заглавие гласило: «Чарльз Дарвин. Происхождение видов», а ниже, шрифтом поменьше, было набрано: «С приложением „Движущей силы эволюции“ Трея Фидоруса».
– Ч‑черт, – сказал я, наугад раскрывая книгу.

Из книги мне на колени выпала записка. Вот что там говорилось.

Дорогой мистер Сандерсон! Надеюсь, эта книга представляет некоторый интерес и сможет убедить вас, что я обращаюсь к вам как друг.
Я понимаю, в каком положении вы оказались и с какими опасностями сталкиваетесь каждый день. Вы не одиноки. Пожалуйста, повидайтесь со мной в старой Главной лечебнице сегодня в 12.30 пополудни. Здание закрыто, и входная дверь будет не заперта.
Искренне ваш, м‑р Никто

Едва я прочел записку, как понял, что пойду туда. Хоть кто‑то вышел со мной на связь. Мысль о том, чтобы идти в заброшенную больницу и встречаться там с человеком, называющим себя «Никто», заставила бы задуматься любого на моем месте, но какой у меня был выбор? Я так долго пытался установить контакт с внепространственным миром; мог ли я, когда это наконец произошло, отказаться от встречи под предлогом того, что это слишком странно? Но это не означало, что я должен поступать сгоряча. Я выйду несколькими часами раньше и хорошенько осмотрюсь, увижу все, что смогу увидеть. Подготовка, подготовка и подготовка.
Но именно сейчас подготовка означала отдых. Уже при солнце нового дня, тронувшим шторы нежным розовым светом, я установил будильник на мобильном телефоне, отложил книгу и записку в сторону и вытянулся на кровати. Несмотря ни на что, через несколько минут я уснул. Но…
Но из‑за чрезмерной усталости я допустил чудовищную ошибку.
Когда я устанавливал диктофонную петлю по краям своего номера, странный пакет находился уже внутри периметра. А потому, когда чья‑то мысль развернула свое длинное скользкое тело из букв и слов этой сложенной вчетверо записки и поплыла по кровати в моем направлении, не было никаких барьеров, чтобы ее остановить.
Мне снилось, что я сижу на длинной деревянной скамье в Музее Наксоса. Меня окружали стеклянные витрины с разнообразными предметами – древними чашами и урнами, золотыми монетами, ювелирными изделиями и украшениями. В более высоких шкафах помещались отчасти уцелевшие, отчасти разбитые мраморные статуи, у каждой из которых имелся собственный перечень повреждений: отсутствовали лица, руки, а недостающие ноги замещались полированными стальными подпорками. Кое‑какие фигуры были изуродованы настолько, что опознать их было невозможно. У нескольких из них имелась лишь одна гладкая поверхность – возможно, изгиб живота или округлость плеча, – высеченная, отполированная и не поддающаяся однозначному истолкованию среди грубого неотесанного камня.
Не вставая с места, я смотрел на большой и хорошо освещенный шкаф, стоявший более или менее в центре галереи. Внутри виднелись два рюкзака, кипа романов и книг по истории, свернутая палатка, поверх брезента которой были аккуратно уложены ее черные складные шесты, два спальных мешка, две скубы с трубками, две маски, гамак и желтый фотоаппарат для подводной съемки.
Я поднялся и подошел, чтобы прочесть надпись на маленькой белой карточке, прикрепленной к внутренней стороне стекла. На карточке было написано:

Происходит что‑то нехорошее. Ушла. Может быть – задержусь.
Целую. К.

14
Мистер Никто

Я открыл глаза и застонал под тяжестью туч, словно бы составленных из толченого гороха, и острых, пряных эмоций, накатывающих на меня штормовым фронтом лихорадки.
Заболеваю. Боже, сегодня мне никак нельзя болеть.
Потянулся за мобильником. 11.33. До встречи в Главной лечебнице оставалось менее часа. Черт. Куда уж мне явиться туда пораньше и разобраться, что к чему?
Что делать? В животе было такое чувство, словно внутри у меня требуха, выплеснутая в кроличью нору. Я с огромным трудом поднялся на колени и обхватил руками голову. Что делать, что делать? Думай, думай, думай. Вытянув ногу, я кое‑как выбрался из постели, испытывая слабость и головокружение и озираясь в поисках бутылки водки, чтобы убедиться, что не выпил ее всю. Нет, не выпил, она по‑прежнему была на месте, убавившись лишь на несколько глотков.
Сложенную записку от мистера Никто я сунул обратно в «Происхождение видов», а саму книгу убрал в шкаф. Затолкать болезнь внутрь и прояснить сознание мне мог бы помочь душ, но на это не оставалось времени. Я решил ограничиться тем малым комфортом, который могли предоставить свежие футболка и джинсы. Закрывая дверь шифоньера, я увидел Иэна, который выгибал спину, сверкая на меня своими огромными глазами.
– Ты что?
Собственный голос показался мне неприятным, не укладывающимся в голове.
Кот издал глубокое брюзгливое урчание и стал пятиться, пока не скрылся за верхним краем шифоньера.
– Прекрасно, – сказал я. – Благодарю.
Затратив немало сил на то, чтобы натянуть на себя чистую одежду, я достал из рюкзака целлофановый пакет и аккуратно уложил в него все диктофоны. Прихватил и пару упаковок батареек.
Что‑нибудь еще? Что‑нибудь еще?
– Что‑нибудь еще? – спросил я у своего отражения в зеркале.
Слова пульсировали у меня в ушах. Отражение посмотрело на меня в нерешительности, словно не могло понять, что такое я говорю. Я уперся ладонью в стену, чтобы выпрямиться, повернулся и направился к двери.

* * *

Лечебница не была единым зданием – она состояла примерно из дюжины квадратных и продолговатых строений красного кирпича, соединявшихся между собой галереями. Сверху она, вероятно, походила на блок‑схему. Проходившая по ее территории дорожка была занесена песком, и все то, что не было бетонным, издавало скрипучие звуки.
Тетушка Руфь знала, как найти лечебницу, и я испытал облегчение, услышав, что до туда было всего пятнадцать минут ходьбы.
– Но там теперь все закрыто, голубчик, чего ради вы вздумали туда отправиться?
«Праздное любопытство» было лучшим, что мне удалось измыслить. Она сказала, что выгляжу я ужасно, а я возразил, что после прогулки мне станет лучше. Казалось, она была совершенно в этом не уверена, но, должно быть, решила, что недостаточно хорошо меня знает, чтобы попытаться отговорить, и ограничилась морщинками заботы на лбу.
Дорожка вела к крыльцу, густо усыпанному пожухлыми листьями. Вход состоял из нескольких двустворчатых остекленных дверей из темного дерева. Я толкнул левую дверь, и она тяжело открылась внутрь.
– Есть здесь кто?
Тетушка Руфь была права: прогулка мне не помогла. Влажные и рыхлые внутренности расслабленно болтались, свисая под ребрами. С головой дело обстояло даже еще хуже. Подобно системе центрального отопления с воздухом в трубах, сознание мое булькало, пытаясь связно передавать мысли из одной области в другую. Казалось, только у самых простых и незамысловатых мыслительных порывов имелся какой‑то шанс циркулировать по системе, не рискуя застрять и потеряться в воздушных пазухах где‑то под половицами. Я просто устал. Я чем‑то заболеваю. Лишь эти объяснения были достаточно просты, чтобы выжить на протяжении полного кругооборота моего сознания. И, хотя часть меня – изолированный радиатор в крохотной мансардной ванной комнате моего мозга – предостерегала о странном совпадении времени и об опасности доверяться готовым решениям (и я осознавал это предостережение, смутно и отдаленно), в системе попросту не было достаточного давления для того, чтобы этот маленький радиатор мог должным образом подпитывать ее сердцевину.
Я шагнул в фойе.
В нем все было заполнено слабым серо‑голубым светом – большое окно позади регистратуры в незначительной мере пропускало солнечные лучи из влажного и запущенного сада во внутреннем дворе. Воздух внутри был безвкусным, безжизненным и слегка припахивал болотом – из‑за дождевой воды на старой штукатурке, затхлой бумаги, небольших кругов черной плесени и выветрившейся дезинфекции. Пол покрывали черные и белые плиты того рода, что можно увидеть в старых бассейнах викторианской эпохи или в ожидающих ремонта школьных буфетах, этакие шахматные поля, потускневшие под медленно копившимся слоем пыли. Сделав пару шагов, я обернулся и увидел, что следы моих мокрых подошв оставляют на полу позади меня зигзаги более темной черноты и более светлой белизны. Других отпечатков не было.
Хотя в самом фойе стеклянные двери и окно обеспечивали нечто вроде слабого освещения, коридоры, уходившие налево и направо, перебрав все оттенки серого, вскоре погружались в полный мрак.
Я вошел в темный зев левого коридора и щелкнул там выключателем. Ничего не произошло. То же самое я сделал, войдя в коридор направо, и получил тот же самый результат. Не было электричества, не было и света. Я подумал о своем фонарике, оставшемся в бардачке желтого джипа. Сквозь неопределенность, пузырясь, пробилась доводящая до тошноты злоба. Я сильно ущипнул себя за руку, надеясь, что боль поможет мне сосредоточиться, прочистит голову.
– Есть здесь кто? – снова спросил я, на этот раз громче.
Стены, пыль и шахматный пол отозвались только быстрой россыпью эха.
Налево или направо? Я выбрал правый коридор. Вступив в темноту, стал пробираться вдоль стены на ощупь, пробуя дверные ручки, когда они попадались под мои все вокруг обшаривавшие пальцы.
Я достиг какой‑то кладовой, забитой сломанными инвалидными колясками и пыльными коробками, и через нее прошел в снабженный окном административный кабинет с блеклыми силуэтами от компьютерных клавиатур и настольных ламп, вычерченных в пыли на всех столах. Я шагал по темным коридорам с таинственными нишами, попадал в угольно‑черные Т‑образные развилки, пересекал комнаты с рядами голых кроватных сеток и большими окнами со сломанными жалюзи. Вот такой предстала мне эта больница – в виде последовательности странных, не подходящих один к другому фрагментов головоломки. В виде помещений, которые не могли, не хотели преобразовываться в какой бы то ни было разумный общий план. Очень скоро я заблудился.
Был ли здесь вообще хоть кто‑нибудь? Не пропустило ли мое сознание, давление в котором ослабло, чего‑нибудь очевидного у входа, отправив меня бродить в неверном направлении? В нормальном состоянии я мог бы ответить определенным «нет». Но не сегодня, не при таком самочувствии. Сегодня я ни за что не мог поручиться.
Спустя примерно четверть часа я через сводчатый проход попал в коридор, числившийся у меня девятым или десятым. Но этот отличался от всех остальных, потому что не был темным; в конце его стоял высокий и яркий торшер. Подойдя ближе, я увидел, что этот торшер был взят прямо из гостиной семидесятых годов двадцатого века – у него был большой линялый абажур зеленого шелка, украшенный кисточками, а стойка была сделана из темного мореного дерева.
– Есть здесь кто?
Вокруг никого не было, только я и торшер стояли друг напротив друга в конце длинного безлюдного коридора.

* * *

Я нашел его, следуя гибкому шнуру. Шнур от торшера был подключен к оранжевому удлинителю, который подсоединялся к белому удлинителю, который подсоединялся к еще одному оранжевому удлинителю, присоединенному к черному удлинителю. Вверх и вниз по лестнице, через кладовые, кабинеты сотрудников, комнаты отдыха, туалеты и залы физиотерапии.
Гибкий шнур привел меня в большую палату. Часть ее была погружена во тьму благодаря опущенным жалюзи, но стоявший в центре второй торшер отбрасывал круг изжелта‑белого света около двенадцати футов в диаметре. На стуле под торшером сидел человек, деловито стучавший по клавиатуре ноутбука.
Когда я направился к нему, он поднял взгляд, улыбнулся, поспешно убрал ноутбук с колен и поднялся мне навстречу.
– Вы справились, слава богу. Прошу извинить за все это… – Он обвел рукой вокруг. – Я надеялся встретить вас в фойе, но этот отчет… Предельные сроки…
Примерно моего роста, но более худощавого телосложения, с прической, как у банкира, он был одет в изящную голубую рубашку и потертые, но дорогие джинсы. Кроме того, на нем были авиаторские солнечные очки в позолоченной оправе и массивные золотые часы. Во всем его облике присутствовали чистота и свежесть класса «только что из парикмахерской», из‑за чего я сам чувствовал себя грязным и больным.
– Мистер Никто? – спросил я.
Он смущенно рассмеялся.
– Да. Очень рад с вами познакомиться. – Он подался вперед, чтобы пожать мне руку, и отвесил короткий поклон. – Немного мелодраматично, не правда ли? И все же я надеюсь, что вы понимаете… э‑э… нежелательную природу имен при данных обстоятельствах. – Никто извлек откуда‑то из тени еще один стул и быстро поставил его в кругу света напротив своего собственного. – Надеюсь, вы извините мне и темные очки, – сказал он, жестом приглашая меня садиться. – Глаза болят. Доктор велел не работать за компьютером в течение двух недель и прописал целую гору пилюль, но…
– Отчеты? – спросил я, усаживаясь.
Никто сел напротив.
– Нескончаемые отчеты, – подтвердил он с улыбкой. – Компьютеры. Благословение и проклятие двадцать первого века. – Потом, присмотревшись ко мне и как следует разглядев, в каком я состоянии, он воскликнул: – Боже, да вы здоровы ли?
– Я в порядке, хотя, думаю, что‑то подхватил. Так или иначе, я полагал, что благословением и проклятием двадцать первого века стали мобильные телефоны, вы не согласны?
– А‑а‑а, это еще одно благословение и проклятие двадцать первого века. Эти благословенные и проклятые вещи, они повсюду. Со счета собьетесь.
Я вяло улыбнулся.
– Ладно, – сказал Никто. – Вы здесь не для того, чтобы обсуждать мои луддистские наклонности, не так ли? Мне, вероятно, следует начать с того, чтобы принести свои извинения…
– Нет, подождите, – сказал я, вспомнив наконец о пластиковом пакете с диктофонами, висевшем у меня на запястье. Тупые, медленные, одурманенные жаром мозги. – Первым делом мне необходимо сделать кое‑что важное.
Мистер Никто наблюдал, как я меняю в диктофонах батарейки и расставляю их вокруг нас по краям освещенного места. Он не сказал ни слова, пока я не закончил.
– Ассоциативная аудиопетля. – Он улыбнулся мне, как босс мог бы улыбнуться своему служащему, преуспевшему в операциях с цифрами. – Отлично. Могу я поинтересоваться, кем это было разработано?
Я снова уселся на стул. В желудке у меня все пузырилось и булькало, и я сглатывал подступавшую к горлу желчь.
– Простите, – сказал я. – Сегодня из меня собеседник неважный. В голове все так и путается из‑за… Ну, из‑за того, что там я умудрился подцепить. Позвольте мне спросить грубо и прямо: нельзя нам сразу перейти к делу?
Мистер Никто сидел в непринужденной позе, расслабленный и внимательный. На мгновение он задумался, потом решительно кивнул.
– Да, конечно. Вы хотите, чтобы я начал с того, что мне известно о вас, или с того, что я знаю об акуле?
– Вы знаете о людовициане? Я имею в виду, вы в него верите?
Брови мистера Никто слегка опустились, скрывшись за его темными очками.
– Да, – сказал он просто.
В голосе его прозвучал оттенок замешательства, как если бы я спросил его, верит ли он в деревья, в самолеты или в Китай.
– Да? – повторил я самому себе, все еще ошеломленный.
– То есть я не знаю того конкретного экземпляра, с которым имеете дело вы, но с самим этим видом я знаком, и даже слишком близко. – Он снова посмотрел на меня. – Вы вроде бы удивлены?
– Просто… так долго это было только со мной. Услышать, чтобы кто‑то еще говорил об этом…
– Понимаю, – сказал Никто, слегка подаваясь вперед и скрещивая руки у себя на коленях. – Человек, на которого я работаю, – ученый. Он долгие годы изучает концептуальных рыб: гелетробов, прилипал, людогарианов, сонных ершей. Он в этом деле специалист, можно сказать, лучший специалист нашего времени.
– Так он занимается научным изучением? Как такое возможно?
– Мой работодатель имеет честь заниматься крипто‑концептуальной океанологией. Широкой областью науки это не назовешь. В настоящее время это поле деятельности одного энтузиаста.
– Понял. – Я отрыгнул, и во рту у меня появился резкий неприятный привкус. – Понял, – сказал я снова.
Никто секунду меня рассматривал.
– Слушайте, вы и в самом деле выглядите неважно. Хотите, я дам вам каких‑нибудь жаропонижающих таблеток, парацетамола или чего‑нибудь еще? – Он слегка коснулся ногой большой кожаной сумки, стоявшей под его стулом. – По‑моему, у меня с собой кое‑что есть.
– Нет, – сказал я. – Надеюсь, все обойдется. Мне просто надо сохранять спокойствие.
– Хорошо, скажете, если передумаете. По правде сказать, мне самому надо закапывать глазные капли ровно в два пополудни. Вечно забываю. Не могли бы вы оказать мне любезность и напомнить?
Я достал из кармана мобильник и взглянул на дисплей: 13.32.
– Легко, – сказал я, снова сглатывая, чтобы прогнать изо рта мерзкий привкус. – Ваш наниматель – вы работаете на доктора Фидоруса?
– А‑а‑а! Великий доктор Фидорус? Нет, боюсь, что это не так. Хотя вы можете сказать, что Фидорус основал эту школу, а мой наниматель ее развил. Нет, о Фидорусе уже несколько лет ничего не слышно. Если он еще жив, то ведет очень уединенный образ жизни.
Эти его слова я отложил в сторону, чтобы обдумать их, когда в голове у меня будет попросторнее.
– Что вам известно об экологии людовициана, мистер Сандерсон?
– Это концептуальная рыба, акула. Питается воспоминаниями. – Я опустил взгляд на свои руки. – Что еще? Главным образом, практические вещи: как от него прятаться, как обманывать, как защищаться.
Никто посмотрел на диктофоны, тихонько бормотавшие на краю нашего круга света. Он задумчиво кивнул.
– Людовицианы – это самые крупные и самые агрессивные из всех видов концептуальных акул, – сказал он. – Кровожаднее их никого нет, они являют собой вершину пищевой цепочки. Это очень редкие хищники, и они, в основном, блуждают среди течений, там и сям. Случись им проплыть мимо какого‑нибудь болезненного сознания, бултыхающегося, пытаясь удержаться на плаву в этом мире, они непременно отхватят от него кусок. Особенно это касается людей пожилых.
– Я полагал, что они привязаны к одной цели, разве нет? Снова и снова возвращаются к одной и той же жертве, пока… – Я позволил фразе преждевременно умереть: мой желудок не позволил ее завершить.
– Это, скорее, признак территориальности. Время от времени обнаруживается, что людовициан – как правило, огромный грубый самец, но возможны и варианты – фиксируется на одном определенном источнике пищи. Никто не знает, почему это так. То есть, хочу я сказать, никто не знает особенно много об этих животных вообще.
Фразы Никто тонули в гриппозной жиже у меня в голове. Я осознал, что если они исчезнут, то мне вряд ли удастся снова вытащить их наружу.
– Простите, – сказал я. – Понимаю, что вы к чему‑то ведете, но мне…
– В сжатом виде это можно выразить так: если хочешь изучить одно из этих созданий, то единственная надежда – это территориальность. Если найдешь кого‑то, кто предоставит все свидетельства о повторных нападениях людовициана, то сможешь найти и саму акулу.
– Значит, вот для чего вы разыскали меня.
– Мой наниматель держит руку на пульсе. Доктор, которую вы посещали, думает написать статью о вашем «заболевании». Она показала кое‑какие черновые наброски истории вашей болезни кое‑кому из своих коллег.
Рэндл.
Я ничего не сказал.
Никто поправил на переносице сползшие темные очки.
– Есть еще одна проблема с изучением людовицианов. Даже если вам удается выследить взрослую особь приличных размеров, то почти невозможно содержать ее в неволе живой. Младенца – да, можно, но не взрослое животное. Мой наниматель – единственный, кто достиг в этом определенного успеха; однажды он продержал полностью сформировавшегося людовициана в специальном контейнере живым почти сорок дней. С тех пор он рыщет по всем направлениям, чтобы отыскать еще один экземпляр. Из‑за чего, вы правы, он и отправил меня отыскать вас.
Я не верил своим ушам.
– Вы говорите, что можете ловить их?
– Да, можем их ловить.
– И куда‑то их забирать?
– Да. С вашей помощью мы можем поймать людовициана, в целости и сохранности поместить его в контейнер и держать там живым неопределенное время.
– Как только он будет пойман, мне все равно, жив он или мертв. Хотя, честно говоря, я чувствовал бы себя в большей безопасности, если бы он был мертв.
– Да, – сказал мистер Никто. – Я вас понимаю.
– Но откуда вы знаете? Почему вы так уверены, что его можно поймать?
– Совершенно уверен.
– Почему?
Какое‑то мгновение я думал, что он не ответит.
– Потому что я это видел, – медленно проговорил он. – Тот первый людовициан, которого поймал мой наниматель, был моим. Он пожирал меня.

* * *

– Мне не пора закапать свои капли?
Я достал из кармана куртки мобильник.
– Еще около десяти минут.
– Около?
– Ровно девять, – сказал я.
Он кивнул, о чем‑то думая. Перемена в нем была незначительной, но она была. Исчезло что‑то от его беззаботной уверенности, от глянцевой лощености. Сидя на своем стуле, он, казалось, сделался ниже, сгорбился, а шея у него ушла в плечи. При такой позе голубая рубашка, прежде выглядевшая хорошо подогнанной и дорогой, теперь казалась слегка мешковатой и свободно висела на груди. Там, где материал обтягивал его подмышки, виднелись пятна пота.
– Вы в порядке?
– Да, все прекрасно. – Он выпрямился, но это было неубедительно – он словно бы не вполне наполнял собственное тело. – Дурные воспоминания, – пояснил он. – Ну, мне нет надобности рассказывать вам о том, что это такое.
– Как это случилось? То есть если вы не против такого вопроса.
Никто ответил не сразу.
– Я был ученым‑исследователем, – сказал он наконец. – Физиком. Молодым, динамичным, делающим себе имя, все такое.
Я взглянул на него.
– Да не из этих, знаете ли, лабораторных халатов, обсыпанных перхотью.
– Разумеется, – сказал я. – Простите.
– Я получил место в Лондонском университете. Это было по‑настоящему большой удачей. Вы знакомы с теорией суперструн?
Я напряг мысли.
– Что‑то такое сложное, имеющее отношение к жизни, Вселенной и всему вообще?
– Да, более или менее. Это очень волнительно, очень загадочно. В общем, я поехал в Лондон, к дяде и тете. Я не достиг еще такой точки в своей карьере, чтобы иметь возможность истребовать себе такое же жалованье, как у большинства признанных академиков, но у тети и дяди имелась пустая мансарда, и они предоставили ее мне в качестве кабинета. Там я занимался своей работой, – Никто посмотрел куда‑то поверх шахматного пола, затем опустил взгляд себе на руки. – Когда мы впервые услышали звуки, доносившиеся оттуда посреди ночи, моя тетя была убеждена, что у нас завелись крысы. Понимаете, работа, которой я занимался, сам ее предмет, – это же чистая мысль, чистая концепция.
– Работа, которой вы занимались? – Я потер себе лоб костяшками пальцев, пытаясь прояснить голову. – Вы хотите сказать, она привлекла акулу?
– Я думаю, это случилось потому, что не было никакого физического якоря. На таком уровне тело является, по существу, мыслью, набором абстрактных вычислений. Каждый день, когда я сидел за столом, работая с числами и моделями, я на самом деле гнал свою маленькую мансарду в океан идей, все дальше и дальше от дома. Не много на свете людей, которые могли бы увести лодку так далеко, как я, которые способны были бы оказаться над такими же глубинами.
Он потел все сильнее. Мокрые пятна у него под мышками увеличивались, и появлялись новые, на воротнике.
– Гении не сходят с ума, – сказал он. – Вот чего не понимают другие. Они забираются так далеко, что вода делается прозрачной как стекло, и они видят на многие мили, видят так глубоко, видят в таких направлениях, в каких никто никогда не видел прежде. Они оказываются над невероятными безднами, дно под ними опускается все ниже, ниже, ниже и ниже, и некоторые из них попадаются. Что‑то выбрасывается из их мыслей, изнутри их собственных голов и через акт собственно размышления – потому что голубая пучина присутствует там тоже, понимаете? И это их забирает…
Он сбился, дрожащими руками пытаясь обхватить колени.
– Когда я должен капать?
– Послушайте, – сказал я. – Простите, что я задал вам этот вопрос. Слишком тяжело проходить через все это снова…
– Когда я должен закапать эти чертовы капли?!
Вздрогнув, я автоматически сунул руку за телефоном.
– Через семь минут, – сказал я. – Я не хотел вас расстраивать. Простите.
Он ничего не сказал в ответ, просто сидел, уставившись на свои руки, лежавшие у него на коленях, а его пропитанная потом рубашка липла к тощим ребрам. Его прическа тоже несколько утратила очертания, и волосы местами плоско прилегали к макушке, к вискам и ко лбу. Капля пота скатилась по левой линзе его очков, сорвалась и упала.
Мы сидели в молчании.
– Простите, – сказал он наконец, по‑прежнему глядя себе на руки.
– Ничего. Вам и вправду не надо было об этом рассказывать. Мне очень жаль, что я спросил вас.
Никто поднял голову. Его потное лицо казалось даже еще более осунувшимся, бледным и перекошенным, чем минуту назад. Он уставился на меня, потом открыл рот и – словно бы пересказывая что‑то выученное наизусть – снова пустился в свой рассказ.
– Мой дядя был таксистом. Если хочешь быть таксистом в Лондоне, надо сдать экзамен, чтобы доказать, что знаешь весь город. Мой дядя никогда не забывал ни единой улицы, ни одной дороги. Он мог найти в Лондоне любое здание, но никак не мог запомнить, где живет он сам. Говорили, что у него кратковременное повреждение памяти, но это было не так.
– Постойте, вы не говорили, что акула напала и на него тоже…
Никто неопределенно кивнул, словно этот вопрос явился откуда‑то из его собственной головы.
– На всех нас. Моя тетя под конец никого не узнавала. У нее были кошмары. Какая‑то тень скользила у нее в мозгу, с зубами и глазами. Порой она просыпалась среди ночи, видела в постели рядом дядю и кралась вниз, чтобы позвонить в полицию. Утверждала, что в дом забрался кто‑то посторонний. Иногда звонила туда по три, по четыре раза за ночь. А порой из‑за испуга впадала в неистовство.
– О господи, – сказал я.
История Никто, ее воздействие на самого рассказчика, ее разрушительная сила, – мне трудно было это в точности ухватить, но что‑то шло не так. Что‑то шло совершенно не так. Мой желудок казался мне болтающимся курдюком с теплой водой.
– Раз случившись, это продолжало происходить снова и снова, с одним или другим из нас, из ночи в ночь. К нам приходили, обследовали дом на предмет возможной утечки газа, проверяли нашу еду, обследовали стены и потолки, чтобы выяснить, что такое могло это вызывать, какой такой яд? Но ничего не было. Мне снились кошмары. Причиной этого были мои теории. Числа и математические формулы. Оно не прекращало являться по ночам. С кем это случится на этот раз? Я пытался не засыпать. С кем это произойдет и что на этот раз будет забрано? Под конец оставаться в том доме было все равно что…
Мои внутренности сжались, и я натужился. Из меня выдавилась длинная скользкая полоса слюны, но не рвота. Я глотал, давился, снова глотал. Никто прервал свой рассказ и смотрел на меня, щеки у него совсем ввалились, и острые скулы торчали из‑за очков. Я смахнул с глаз слезы.
– О боже, – сказал я, вытирая рукавом рот. – Господи, простите.
– Да, – сказал Никто. – Скоро мне надо будет закапать капли. Как думаете, вы сумеете напомнить мне, когда придет время?
– Сумею, – сказал я, стараясь привести в порядок голову, – но, по‑моему, до двух всего минута‑другая, потому что…
– Я не могу принять их до двух часов, – мягко перебил меня Никто. – Понимаю, вы думаете, что это не имеет значения, потому что остается всего несколько минут. Но это очень важно. Количества идеально сбалансированы. Как секунды. Шестьдесят секунд идеально сбалансированы в минуте. И делят ее на части. Секундой больше в минуту не поместить.
Я заметил, что сунул руку не в тот карман, и полез в другой.
– Вы отправитесь вместе со мной, не так ли?
– Да, – сказал я, вытаскивая телефон.
Что‑то здесь шло совершенно не так. Пусть даже особенности происходящего продолжали ускользать, инстинкт заставлял меня держаться за этот единственный основной факт. Мне требовалось уйти, отдохнуть, прочистить мозги и подумать.
– Мне надо вернуться в отель, упаковать кое‑какие вещи, а потом…
– Сколько минут? – прошептал Никто, кусая костяшку большого пальца.
Теперь он выглядел совершенно ужасно. Его рубашка сочилась потом, липкая и мятая, она прижималась к ребрам и болезненно впалому животу. Волосы были распластаны, встрепаны, лишены всякой формы. Даже его большие темные очки выглядели старыми и грязными. Пот из него буквально лился, капли падали у него с носа, с подбородка, даже с джинсов. Кап‑кап, кап‑кап‑кап.
– Четыре, – сказал я.
Руки у меня дрожали. Мне никак не приходило в голову, что же теперь делать.
– Вы знаете, что я мертв, не так ли? – сказал Никто. – Смотрите. – Он вытянул плоскую ладонь. Жидкость капала с кончиков его пальцев с постоянным постукиванием. Кап‑кап‑кап‑кап. – Видите?
– Я не…
– Вы знаете. Это же так очевидно. – Потом, словно бы его что‑то осенило, он быстро повернулся на стуле, выставив передо мной костлявую спину. – Ш‑ш‑ш, что ты делаешь? Ты выдаешь слишком много, все выдаешь, не позволяй ему говорить. Это ничего не значит. Нет, конечно же, значит. Но я не могу удерживать уровень без капель. Черт, тебе же надо удерживать уровень, потому что мы никогда не знаем, что он собирается сказать. Но это длится слишком долго, весь клубок распался на части – распущенные нити и дыры, он выглядывает из них, ты знаешь, как он показывается наружу как раз перед закапыванием. Меня это не касается, мне нет дела до клубка, работа, которую ты должен был сделать, почти уже выполнена. Ш‑ш‑ш, тише, он может услышать.
Никто снова повернулся ко мне. Его очки врезались ему в щеки, меж тем как лицо было рассечено широченной ухмылкой, показывавшей коричневые зубы и багрово‑черные десны.
– Прошу прощения, – сказал он. – Консультативный вызов. Все время эти вызовы, вызовы. Проклятие двадцать первого века.
Жидкость струилась из него, образуя коричневые лужицы вокруг ножек его стула.
Прочь отсюда. Прочь отсюда. Прочь отсюда. Я медленно, очень медленно перенес свой вес на пятки, напрягая бедра и икры, готовясь подбросить свое больное тело в слабой попытке бегства.
Никто глядел на меня из‑под очков.
Нет. Он не глядел. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: он вообще не шевелится. Если не считать струек воды, он достиг полного ступора. Наблюдая за ним, я заметил, как по лицу Никто ползут изменения; напряженность ускользала из его тела вместе с водой. Его белое мокрое лицо стало безмятежным и ангельским, подобно тому, как лицо любого человека, лежащего в гробу, выглядит безмятежным и ангельским, мудрым и спокойным. Его голова слегка склонилась, придав ему меланхоличный вид.
– Сейчас важно сдаться, – тихо проговорил он. Голос его изменился, что‑то очень далекое слышалось за звуками произносимых им слов. – Вы знаете правду. Вы знаете, что уже умерли. Эрика Сандерсона нет на свете. И Клио Аамес нет. Все это, все, что его составляло, давно исчезло. Вам надо позволить уйти и его телу. Надо прекратить брыкаться и позволить ему плыть, покачиваться и ускользать все дальше и дальше. Пусть идет ко дну, где спокойствие, где одни только камни и крабы. Все будет хорошо, бури, разражающиеся наверху, больше ничем не смогут нам повредить.
Коричневая вода непрерывно текла из его пальцев и локтей, а он меж тем толчком поднялся со стула. Она сочилась из его туфель, образуя увеличивающиеся грязные лужи, от которых пахло водорослями, гниющими на солнце.
– Вы не знаете, кто я такой, не так ли? – спросил меня его новый голос. – Я – это вы, разумеется. Мы – одна и та же мертвая неличность.
Я опустил взгляд и пришел в ужас, увидев, что моя собственная голубая футболка стала мокрой и липкой. Я боролся с нелогичностью этого – «это просто пот, ты болен, это просто пот, и у тебя путаются мысли». Он, шаркая, сделал несколько шагов в мою сторону. Я не мог заставить себя подняться. Желудок у меня подпрыгнул, и я снова почувствовал спазм рвоты.
– Теперь я собираюсь кое‑что вам показать. Сначала вам трудно будет разглядеть, но это и есть покой.
Он поднял руку и взялся за дужку своих очков.
– Не надо, – сказал я. – Я не хочу. Не хочу этого.
Никто стянул с лица очки.
Взгляд отсутствовал.
Глаза были на месте: белки, радужные оболочки, зрачки, но самый смысл, способность к общению, пониманию, фундаментальное свойство человеческого глаза – зеркало души, – все это пропало. С его лица на меня взирали две черные концептуальные впадины, в которых плавали крошечные креветки мыслей и червячки желаний.
Я снова натужился, и на этот раз меня действительно стошнило: желчь и гной, какой‑то студень и комки плотной зеленой слизи изверглись из меня и расплескались на полу, покрытому черными и белыми плитами.

15
Люксофаг

Вонь дошла до моего сознания и пробудила его.
До этого я был в обмороке.
Как только я открыл глаза, мой желудок снова скрутило в тугой узел, и я стал тужиться, согнувшись пополам и прижавшись грудью к коленям. Я сплевывал жгучую кислую слизь в лужу рвоты, разбрызгавшейся и расплескавшейся у меня под ногами. Едва успевал перехватить воздуху, прежде чем меня одолевал очередной приступ. Этот прошел всухую, пустой позыв к рвоте, от которого багровеет лицо. Еще один, и еще. Наконец я кое‑как выпрямился, дрожа и утирая с глаз слезы.
– Мой наниматель – ученый, я говорил вам, не так ли? – Мистер Никто стоял возле своего стула, очки снова были у него на носу. Его кожаная сумка была открыта, и он отвернулся, чтобы закапать себе в глазницы несколько капель из пластикового пузырька. – Химия, – сказал он, защелкивая колпачок и бросая пузырек обратно в сумку. – Мой наниматель – он может восстанавливать людей из химической дряни и проводков, заставлять их двигаться и говорить… Чудеса современной науки. – Он сел и снова положил ноутбук себе на колени. Краски уже возвращались в его лицо, ручейки воды из обшлагов его рукавов и брючин замедлились, обратившись в нерегулярные капли. – Существуют определенные эксперименты, опыты и так далее, крайне необходимые моему нанимателю для полного изучения людовициана. В силу этого вам, как и мне, придется положиться на некоторое химическое протезирование. Оно не идеально, но альтернативы – нет.
Прилив тошноты шел на убыль, оставляя в покое мои лицевые мускулы и глотку. Желудок немного успокоился, и разум начал проясняться. Все с того мгновения, когда я проснулся больным в отеле «Ивы», и вплоть до того, как я добрался до этой больницы, до мистера Никто и его ужасающего физического и умственного коллапса, – все это представлялось мне раздробленным и находящимся вне фокуса. Какого дьявола я до сих пор здесь торчал? Было совершенно ясно, что, если бы на протяжении последних нескольких часов во мне сохранялась хоть чуточка здравого смысла, я давно положил бы всему этому конец.
– Благодарю вас, – сказал я как можно спокойнее, – но теперь я намерен вас покинуть.
Никто поднял лицо. Брови его сошлись, хмурясь за стеклами очков, и он опустил крышку ноутбука. Я напрягся, чтобы бежать, весь в ожидании чего‑то неожиданного и ужасного, вроде того, что он вскочит со стула и с нечеловеческим воплем ринется ко мне по шахматному полу. Но ничего подобного он не сделал. Он опустил голову, переключив свое внимание с меня на лужу блевотины у моих ног.
– О боже, – сказал он, – нелегко, когда такое случается.
Я подался вперед и рискнул бросить взгляд туда же, куда смотрел и он.
Внутри блевоты что‑то двигалось.
Потрясенный, я вскочил на ноги и отпрянул, опрокинув позади себя стул.
Это «что‑то» осторожно выбиралось, разматывалось из слизи и желчи и вползало‑всплывало в воздух, завиваясь кольцами над испаряющимися останками моих мыслей и чувств, испытанных в минуты тошноты. Оно было маленьким – длиной то ли в девять дюймов, то ли в продолжительность того сигнала будильника, который не может полностью пробудить вас ото сна, – этакое примитивное концептуальное существо. Я медленно пятился. У твари был круглый, как у рыбы‑прилипалы, рот, обрамленный дюжиной острых маленьких сомнений и неуверенностей. Я ощущал ее находящейся чуть ниже от меня по течению в событиях окружающего мира – она раскрутилась на высоту человеческого роста и удерживалась на месте, непрерывно напрягая мышцы, чтобы плыть против хода времени.

Я попятился дальше, к границе светового круга.
– Концептуальные крабы, медузы, кое‑какие простые породы рыб, – Никто опустил свой ноутбук на пол и теперь приводил свои волосы во что‑то подобное его прежней безупречной прическе. – Мой наниматель может управлять ими, поощряя то или иное поведение. Как я уже говорил, он в этой области настоящий эксперт.
У меня в ушах, в глазах и в горле, под самой челюстью, бешено пульсировала кровь.
– Отзовите его прочь.
– Это люксофаг – светоглот, – любезным тоном сказал Никто, словно бы не слыша меня, словно бы мы с ним вели информативную беседу. – Один из семейства, которое можно было бы назвать идейными миногами. Этот конкретный вид питается, проникая внутрь человеческих существ и высасывая из них способность быстро соображать, реагировать. Они склонны делать своих носителей степенными, уравновешенными и глубоко укореняющимися в той колее, в какую им случится попасть. Это полезный маленький паразит, – Никто улыбнулся, – хотя порой он вызывает тошноту.
– И это было во мне? – Я не сводил глаз с медленно извивающейся рыбы, висевшей всего в нескольких футах от меня.
– Было, – подтвердил Никто. Он встал и небрежно приближался к рыбе сзади. – Нас беспокоило, что вы можете передумать насчет помощи нам в поимке вашего людовициана, когда увидите… – Он сделал паузу. – Я собирался сказать: «степень вашей вовлеченности», но на самом деле подразумевал: «что мы собираемся с вами сделать».
– Боюсь, всучить его мне вам не удастся, – сказал я, по‑прежнему наблюдая за рыбой и медленно делая еще один шаг назад.
Никто пожал плечами.
– Ваше мнение ничего не значит. Через секунду этот мой ассистент снова окажется внутри вас, и тогда вы будете делать все, что вам велят.
– Я не… – начал было я, но люксофаг внезапным рывком вернулся к жизни, с молниеносной скоростью устремляясь к моему лицу.
Я шагнул, прыгнул, споткнулся, побежал, упал навзничь, и приземление сопровождалось хрустом пронзительной боли в локте. Маленькая минога пронеслась у меня над головой, ударилась обо что‑то, о какую‑то крутящуюся и грохочущую невидимую штуковину, которая лязгнула‑стукнула и увлекла рыбу в гигантский поток. Я осторожно перевел дух и повернул голову. Едва ли в шести дюймах от меня, подобно миниатюрному обелиску, стоял на торце один из моих диктофонов, и крошечная его лента с глухим жужжанием крутилась в его лентопротяжном механизме, а запись издавала пронзительную никчемную болтовню. Бездивергентная концептуальная петля. Люксофаг вплыл в ее поток, и его смыло прочь.
Я уперся каблуками в гладкие плиты и стал отталкиваться ими от пола, скользя на спине, пока не оказался за пределами светового круга и диктофонного квадрата. Тогда я сел, прижимая к груди свой пульсирующий локоть.
Сбитая с толку минога, кувыркаясь, пронеслась вдоль внутреннего периметра петли – раз и другой, подобно воде, стекающей в сливное отверстие, прежде чем вновь обрела контроль над собой. Она поплыла обратно к мистеру Никто и стала кружить по медленной орбите на уровне его талии.
– Хм, – сказал тот. Одежда Никто теперь снова была сухой, его голубая рубашка выглядела только что полученной от портного и отглаженной, а его джинсы – дорогими и ладно сидящими. – Вам повезло.
Я с трудом поднялся на ноги. Мне повезло. Диктофоны меня спасли, но, чтобы они держали меня в безопасности, чтобы удерживали люксофага Никто взаперти, я вынужден был с ними распроститься.
– Я ухожу, – сказал я.
– Нет, никуда вы не уйдете.
Еще один, два, три, четыре люксофага, изгибаясь и корчась, вытянули свои примитивные концептуальные тела сквозь огромные темные очки Никто. Последовали пятый, шестой, седьмой и восьмой – завиваясь в кольца, они выдергивались из его лица. Я начал отступать к сводчатому проходу, но Никто внезапно и быстро зашагал к краю освещенного круга и – топнул ногой по одному из моих диктофонов.
– Нет! – И это слово, и воздух, его сопровождавший, вырвались из меня, словно из ствола револьвера.
Никто снова впечатал свой тяжелый каблук в маленький пластмассовый корпус, и тот треснул, раскололся и разлетелся на части. Тошнотворный шар миног, крутившихся вокруг мистера Никто, ударялся о невидимую преграду и подскакивал, меж тем как концептуальная петля ослабевала и сходила на нет. Тогда шар распался, и люксофаги устремились на меня мокрым черным градом угрызений и страхов. Но когда была покрыта половина расстояния, с ними случилось что‑то неладное. Они петляли и путались в безумной пляске, прежде чем исчезнуть сквозь потолок, стены, пол и жалюзи. Один помчался обратно к Никто, описал вокруг него две торопливых петли и с паническим всплеском взвился к изломанной полоске света вверху. В мгновение ока всех их не стало.
Они собираются наброситься на меня со всех сторон, подумал я, но, даже когда эта мысль еще только оформлялась в слова, понимал, что это не так. Охотой здесь и не пахло. Куда больше это походило на то, как порскает в панике косяк рыбы, когда ныряльщик или…
Я посмотрел на Никто. Озадаченность на его лице сменилась страхом.
Когда ныряльщик или…
С глубоким‑глубоким ужасом я осознал, что именно происходит.
– Идиот! – завопил я, не удержавшись, чувствуя, что весь мой страх, испытываемый к Никто, поглощен чем‑то куда более огромным, более знакомым. – Он здесь. Он выжидал. Только петля могла нас обезопасить, а вы ее разорвали, болван!
Никто открыл рот, собираясь что‑то сказать, но передумал.
Наступила ясность и тишина.
Я стоял неподвижно как статуя и изо всех сил вслушивался, вчувствовался, чтобы уловить любой признак людовициана, стараясь при этом ничем себя не выдать. Мне хотелось бежать, более всего на свете мне хотелось бежать, но бег означал бы всплески, пену и распространение запаха моего панического страха по всем водным путям. Единственное, что я мог, – это стараться всеми силами не быть заметным.
Отдаленный удар внутри моей головы и внутри лечебницы одновременно.
– Людовициан, – провозгласил Никто.
– Вы говорили, что можете его поймать, – сказал я шепотом, болезненно громким в тишине.
– Нет, – сказал он. – Мне нужны команда и снаряжение. Это невозможно без…
Световой круг рябил на манер того, как идет рябью чай в чашке, когда на него дуешь. Никто осекся посреди фразы и осторожно отступил от края.
– Территориальность, – сказал он. – Он явился за вами. За вами, а не за мной.
Он явился за мной. Я стал сосредоточиваться на своей воплощенной личности Марка Ричардсона, чувствуя, как меняются натяжения лицевых мышц и их смысловые нагрузки. Такого камуфляжа могло оказаться недостаточно, но это было хоть что‑то. Я должен был попытаться.
– Так что насчет вашего утверждения относительно того, что мы с вами являемся одним и тем же лицом? – спросил я, выставляя перед собой склад ума Марка Ричардсона, словно щит.
– Что? – Никто попятился дальше от кромки света. – Я ничего такого не говорил. С чего бы мне утверждать, что мы с вами одно и то же лицо?
Я почувствовал, что у меня сдвигаются брови.
– Вы сказали…
Раздался еще один удар, на этот раз громче. Волна, возвещающая о приближении чего‑то огромного, омыла световой круг, искажая геометрию черно‑белых плит перекатывающимися впадинами.
– О боже, – Никто, ухватившись одной рукой за стойку торшера, медленно описывал круги, вглядываясь во тьму.
Марк Ричардсон, сосредоточивался я изо всех сил. Марк Ричардсон. Марк Ричардсон. Марк Ричардсон.
– Пока что далеко, – тихонько бормотал он сам себе, и я слышал его шаги, снова и снова огибавшие торшер. – Пока что далеко. Как это красиво, как просто. Как величественно… Оказаться над такими глубинами. И все это сделал я. Сделал я…
Он душераздирающе завопил на немыслимо высокой ноте.
Я подумал было, что он упал на колени, но это было не так – его левая нога оказалась утянута сквозь черно‑белые плиты до самого бедра. Подо всем остальным его телом пол оставался твердым. Он отталкивался от него ладонями и локтями, пытаясь выкарабкаться. Носок его распростертой правой ноги стучал по полу и со скрипом об него терся – но левая его нога вошла в плиты и бетон, как если бы они были совершенно нематериальны.
Затем его, молотившего по полу руками и ногой, что‑то мощно дернуло книзу.
Никто умолк и застыл. Он сглотнул, сплюнул и снова сглотнул. Голова его поникла.
– О боже, – сказал он.
Несколько секунд он просто висел там, потом – еще один рывок. Рот у него раскрылся, как для крика, и все его тело исчезло под полом.
Торшер раскачивался из стороны в сторону на своем широком круглом основании, растягивая световой круг в мотающийся вперед и назад желтый овал. Белые плиты на мгновение вспыхнули затушеванными, словно бы подледными завитками красного. Эти завитки разбежались кругами и исчезли. Качание торшера замедлялось – вперед и назад, вперед и назад. Круг света успокоился, остановился.
Все было неподвижно.
Я был один.
Вновь сосредоточился – Марк Ричардсон. Марк Ричардсон. Марк Ричардсон. Но страх не позволял мне унять дрожь, и губы мои вибрировали каким‑то звуком, меж тем как я снова и снова повторял в мыслях спасительное имя. «Ммм, мм‑ммм». Пытался не думать о поле под ногами, пытался не думать о том, как изменяет мне твердая плоская поверхность и я оказываюсь утянутым в глубокие воды. «Ммм, мм‑ммм».
На мое плечо опустилась чья‑то рука.
– Ш‑ш‑ш, – прямо мне в ухо шепнул девичий голос.
Я застыл.
– Ты все куришь эти мерзкие сигареты с ментолом?
– Нет. Нет, я… – бормотал я, ничего не соображая. – Нет, я не…
– Ну, а теперь вот куришь.
Другая рука обвилась вокруг моей шеи и сунула мне в рот зажженную сигарету.

16
Людовициан

Резкий привкус и обжигающая глотку острота табачного дыма вывели меня из паники, словно пощечина. Рука, лежавшая у меня на плече, слегка сжалась.
– Ладно, – сказала девушка. – Теперь молчи, не двигайся и слушай. Вот что сейчас произойдет. На счет «три» я брошусь бежать и по пути схвачу один из этих стульев, чтобы потом выбить какое‑нибудь окно в дальнем конце палаты. Ты побежишь за мной и по пути схватишь ноутбук Никто. Понял?
Дым сигареты струился прямо мне в глаза. Я прищурился и кивнул.
– Хорошо. Бежать тебе придется изо всех сил. Постарайся как можно быстрее миновать освещенный участок. Беги только вперед. Не останавливайся, не смотри без необходимости вниз, а назад не смотри вообще. Все уяснил?
Я снова кивнул.
– Прекрасно. Готов попробовать прямо сейчас?
– Да.
– Раз. Два. Три.
Я со всех ног рванулся к кругу света, но девица обогнала меня уже через несколько шагов, несясь в отчаянном спринте. Пульсирующий адреналин позволил мне выхватить лишь несколько стоп‑кадров с ее изображением, когда она ворвалась в световой круг впереди: черные волосы, армейская куртка, вспыхивающие желтые подошвы ее ботинок. Когда она на бегу схватила за спинку стул, тот из‑за набранной ею скорости так и захлопал в воздухе у нее за спиной, а она тут же снова скрылась во тьме. Спустя полсекунды я вбежал в световой круг, замедлил темп до разминочного на полусогнутых и подхватил с пола ноутбук. Набирая скорость, я, выворачивая предплечье, поднял его и прижал к груди, а потом – на чем‑то поскользнулся. Не устоял, начал, раскинув руки, падать, а ноутбук заскакал передо мной по плитам, как пущенный по воде плоский камешек. Распростертый на полу и запыхавшийся, я обернулся посмотреть, из‑за чего упал. Один из диктофонов. На мельчайшую долю секунды – времени для мысли не было, лишь для побуждения и импульса – мое сознание растягивалось в двух направлениях. Взглянув вперед, я увидел смутный силуэт девушки, пытавшейся сорвать с окна жалюзи. Обернулся назад. Диктофон был всего в нескольких дюймах от моего ботинка. Вскочив на ноги, я схватил его и на несколько шагов вбежал обратно в круг света. Не останавливаясь, бросил диктофон в по‑прежнему открытую кожаную сумку Никто. Схватил второй диктофон, потом третий, бросил их в сумку. Где четвертый, разбитый?
– Какого черта ты там делаешь? – донесся голос девушки из дальнего конца палаты.
– Диктофоны… – начал было я.
А, вот он, четвертый – разломанный на куски, сразу же за световым кругом. Перекинув сумку через руку, бросился к останкам.
– Что ты делаешь? Давай сюда, он почти уже там, почти уже там, почти уже там…
Скользнув вниз, я стал бросать в сумку самые крупные обломки диктофона, морщась от усилий затянуться – сигарета по‑прежнему была зажата в углу рта. Выпуская струю голубого дыма, быстро огляделся вокруг. Подумал, будто увидел что‑то, что‑то, происходившее с плитами пола в дальнем конце палаты, в том ее конце, откуда мы убежали. Я вскочил на ноги как раз в тот миг, когда оторвались жалюзи и в окно хлынул свет послеполуденного солнца. В плитах я снова увидел движение, на этот раз ясно. С секунду это казалось бессмысленным видением, затем фокусировка моего взгляда изменилась.
У меня обвисли и похолодели все поджилки.
– Боже мой, – сказал я, тихо и просто.
– Беги! – закричала девица.

Ноги у меня ослабели и размякли, я их почти не чувствовал. С ужасом я опасался, что они подкосятся подо мной, как только я сдвинусь с места, но, несмотря на дрожь, они меня удержали. Я бросился бежать, и бег был болезненно медлителен, будто снят рапидом – между каждым соприкосновением ноги и пола проходило по миллиарду лет, а набитая диктофонами кожаная сумка Никто неуклюже раскачивалась, переброшенная через руку.
Впереди слышен был звон битого стекла – девушка протаранила стулом окно и ударила еще раз и другой, чтобы его ножками вышибить из рамы зазубренные осколки.
– Беги! – снова крикнула она мне. – Быстрее, черт!
Я выжимал все, что было возможно, из своих трясущихся ног, а когда добежал до ноутбука, сильно пнул по нему, так что он, вертясь, заскользил по плитам в сторону девушки. Она поставила стул у разбитого окна, чтобы он служил ступенькой, я слышал‑чувствовал звук, подобный шипению воспоминаний, пробивающихся на поверхность, а девушка наклонилась, схватила ноутбук, крикнула: «Быстрее!» – поднялась на стул, прыгнула в окно и исчезла. Остался только я.
Только я, бегущий.
Только я, бегущий, с резью в животе, с дрожью во всем теле, не уверенный, смогу ли сделать очередной шаг, каждую секунду ожидая, что нога погрузится в пол и будет утянута, или поймана, или на что‑то налетит, после чего ее станут дергать и трясти. Мои ноги, одна за другой, ударяли по полу, слишком, слишком медленно, в полной тишине между каждым шагом:

И вот я оказался у стула и прыгнул – одна нога отталкивала меня от сиденья, все выше и выше, и я подбирал ноги и наклонял голову, группируясь, а вокруг не было ни звука – я находился в воздухе, вылетая через выбитое окно наружу, в дневной свет.

* * *

Сначала я приземлился на ноги, а затем меня повело вперед, и я упал на четвереньки, что сопровождалось парой хлюпающих ударов. Мокрая трава и пропитанная влагой почва так и вплеснулись, когда подошвы моих башмаков, колени и распростертые ладони погрузились в холодную грязь.
– Не потеряй ее, – сказал голос девушки.
Сигарета выпала у меня изо рта и лежала, испуская завивающуюся струйку дыма, среди стеблей влажной травы.
Я поднял взгляд на свою спасительницу.
– И начинай‑ка делать, что тебе говорят, – сказала она, – иначе я оставлю тебя одного.
Она повернулась и размеренным бегом устремилась вниз по длинной травянистой лужайке.
Я поднялся на ноги, вытер ладони о джинсы, подобрал сигарету, безо всякой охоты сунул ее меж сухих губ и несколько раз пробно затянулся, чтобы ее оживить. Перекинув через руку сумку, я болезненно затрусил по лужайке вслед за девушкой. К тому времени, как я ее догнал, она по плечи зарылась в разросшийся рододендроновый куст.
– Что ты делаешь?
– Отодвинься, – сказала она.
Я отступил в сторону, и она вывела из лиственного укрытия старый мотоцикл. Развернула его и прыгнула в седло.
– Садись.
Я перекинул ногу в заляпанном ботинке через сиденье позади нее, а она сунула руку в задний карман брюк, доставая ключи.
– Ты не поранился?
– Что? Нет. Не знаю.
События превратились в бешено кружащийся вальс, где я пытался уловить хоть какой‑то проблеск смысла, меж тем как мир проносился мимо в сливающихся цветных полосах.
– Ч‑черт!
Она смотрела назад, в сторону госпиталя.
Я проследил за ее взглядом вверх по лужайке.
Слякотные брызги мгновенных впечатлений – о футбольных матчах в дождливые дни, о тяжело ступающих желтых резиновых сапогах, о поскользнувшемся форварде, промазавшем по мячу… Миллионы мелких фрагментов памяти выбрасывались под давлением из влажной лужайки и скатывались от госпиталя к нам. Это давление производилось огромной концептуальной штуковиной, находившейся непосредственно под почвой.
Дроссельная утроба мотоцикла пронзительно и яростно взвыла, и мы рванулись вперед, разбрызгивая в обе стороны грязь и воду. Девушка выжала акселератор до предела, насилуя движок своего железного друга, и мы понеслись мимо пышно разросшихся кустов и голых деревьев госпитальной территории. Меня отбросило назад, и я чуть было не потерял равновесия.
– Держись крепче! – крикнула она, не поворачивая головы, и эти слова пронеслись мимо меня, быстрые и отрывистые в стремительно налетающем воздухе.
Подавшись вперед, я нашел под просторной армейской курткой ее тонкую, но крепкую талию и сомкнул вокруг нее руки. Голову спрятал в создававшуюся позади нее зону пониженного давления, чтобы сигарета перестала швырять мне в глаза яркие оранжевые искры. Сумка неуклюже подпрыгивала на сгибе моего локтя.
– Он еще там?
Я обернулся. Оставаясь менее чем в пятидесяти ярдах позади нас, идеи, мысли, фрагменты, обрывки историй, сны и воспоминания быстрыми брызгами взрывчато выбрасывались из травы. Концепция самой травы начала поднимать и гнать волну в виде длинного пенистого гребня. На вершине этого буруна что‑то пробивалось сквозь пену – изогнутый поднимающийся знак, прекрасно развитый идейный плавник.
Марк Ричардсон. Марк Ричардсон. Марк Ричардсон. Марк Ричардсон.
– Все еще гонится.
– У меня в кармане! – крикнула девушка.
– Что?
– У меня в кармане. – Она сбросила газ, когда мы налетели на колдобину, подпрыгнули и шлепнулись вниз. – В куртке, с этой стороны. – Она кивнула головой влево.
Расцепив руки, я с трудом закинул сумку Никто себе за спину и стал пытаться просунуть свою прыгающую руку в карман ее куртки. Наконец мне удалось вытащить то, что там лежало. Вещица походила на маленькую, но увесистую ручку фонарика, обмотанную черной лентой, потом я заметил, что с одной из ее сторон имелся запал. Я рискнул обернуться и увидел, что мысленный плавник стал ближе и сильнее выдавался из воды. Акула сокращала разделявшее нас расстояние.
– Подожги запал! – крикнула девушка. – Он далеко?
Мы налетели еще на одну колдобину, и я сильнее ухватился за ее талию правой рукой.
– Близко – ярдах в сорока.
– Подожги, сосчитай до двух и бросай.
Я заставил себя высвободить правую руку и, чтобы сохранять равновесие, наклонился вперед, вплотную к ней, прежде чем вынуть изо рта сигарету. Плотно стискивая сиденье бедрами, я коснулся запала оранжевым кончиком сигареты. Вдоль запала, разбрасывая искры, побежал красный дымящийся огонек, и я прищурился, держа бомбу сбоку и позади себя, подальше от тела.
– Раз, два.
Я бросил.
Мотоцикл снова подпрыгнул, я взлетел над сиденьем, тут же снова обхватил руками ее талию, как раз вовремя для приземления после мгновенной невесомости.
Не очень далеко у нас за спиной ухнуло: взрыв.

* * *

– Могу я вам чем‑нибудь помочь?
На служащем, стоявшем за прилавком отдела электротоваров, был темно‑серый костюм, черные туфли и ярко‑оранжевый галстук. Это заведение выглядело очень дорогим.
Мои джинсы были мокры и заляпаны лепешками грязи. Руки, лицо и промокшую насквозь футболку исполосовывали длинные коричневые следы, оставленные брызгами. Ботинки, полные воды, издавали пронзительные чавкающие звуки.
– Здравствуйте, – сказал я. – Диктофоны у вас в продаже имеются?

17
Неуловимый порыв ветра

Я сидел на краю своей кровати в отеле «Ивы», высвобождая новый диктофон из его картонных, пенопластовых и полистирольных одежек. Был ранний вечер, бледный солнечный свет слегка окрашивался оранжевым, день склонялся к длинным теням, покидая обширные освещенные участки.
Моя мокрая и измазанная грязью одежда грудой лежала возле шкафа. Я напялил на себя шорты и старую тужурку с капюшоном. Армейская куртка девушки висела на спинке стула, ее ботинки притулились снизу, а ноутбук Никто был водружен на сиденье. Душ, запущенный в ванной, издавал сильно сдобренное барабанной дробью шипение, ритм которого очень часто прерывался тишиной и всплесками, свидетельствовавшими о перемещениях девушки под потоком воды.
Отложив коробку в сторону, я вертел диктофон в руках.
До сих пор мое существование было обособленным и тщательно контролируемым, все в нем подробно расписывалось наперед, все подчинялось стараниям сохранить безопасность, попыткам реконструировать события и людей, которых давно не стало, – четыре месяца жизни среди пыльных фактов, старых историй и безмолвной археологии. Но сегодня все изменилось. Окружающее преобразовалось в нечто горячее и текучее, живое и перекраиваемое как реальными событиями, происходящими сейчас, так и руками вероятности, протянутыми в будущее. Сдвиг перспективы был для меня огромен, он означал изменение самой природы времени: оно стало стремительным натиском событий, которые нельзя было замедлить, или пересмотреть, или проиграть повторно, или обдумать как следует позже, – потому что теперь я сам был частью картины, сам был в нее вовлечен.
Этого ли я хотел? И вообще – достаточно ли было во мне силы, чтобы выступать в мире вот так, под прожекторами реального времени?
Вскрыв упаковку с батарейками, я вставил две из них в гнезда с тыльной части диктофона, вдавливая каждую на место наперекор сопротивлению пружин.
Если бы я этого не хотел, то мог бы оставаться дома с поваренными книгами знаменитых кулинаров и телепрограммами, продолжать жить тихой и неприметной жизнью, прячась от теней, движущихся под волнами. Вероятно, людовициан в конце концов нашел бы меня, но остаться какое‑то время в безопасности я все‑таки мог. Дом, обучение, расшифровка фрагментов – таков был мир, который я знал, целостность, которую я понимал. Я мог бы обойтись лишь этим. Но теперь обстоятельства стали иными. Я сам сделал их иными.
Запуская руку в кожаную сумку мистера Никто, я нашаривал зазубренные куски пластмассы, выуживая один за другим куски раскуроченного диктофона. Нашел наконец основную часть растоптанного корпуса и осторожно извлек из разбитого гнезда крошечную кассету. На одной из ее сторон красовалась белая разветвляющаяся трещина, но никаких других повреждений я не обнаружил. Вставил ее в новый диктофон, нажал на «Воспроизведение», и динамик зашипел знакомой жестяной записью. Я улыбнулся.

* * *

– Эй!
Девушка конденсировалась из пара‑туманно‑облачное видение обратилось в нечто четкое и достоверное. Я протер глаза.
– Прошу прощения, – сказал я. – Задремал.
Она стояла в дверях ванной, одетая в одну из моих футболок и мешковато висевшие на ней брюки с ремнем, завязанным каким‑то немыслимым узлом. Ее коротко постриженные черные волосы, насухо вытертые полотенцем, были теперь распушены, спутаны и взъерошены.
– Ничего не говори, – сказала она. – Есть у тебя щетка?
Я кивнул, указывая на полку.
– Меня зовут Скаут, – сообщила она, повернувшись ко мне спиной и с усилием протаскивая щетку сквозь волосы.
– Как раз собирался спросить, – сказал я. – А меня – Эрик.
– Эрик Сандерсон, я знаю.
– Знаешь?
Упершись в кровать локтями, я поднял голову.
– Разумеется, – Она выглядела сбитой с толку. – А ты что думал? Что я оказалась по соседству, потому что погулять вышла?
Я об этом вообще пока не думал. Оставил эту загадку стоять вместе со всеми остальными – огромными и безмолвными, как ряды причудливых каменных голов на острове Пасхи, – потому что надо было спасаться бегством. Теперь я начал понимать, что все вопросы по‑прежнему пребывали на месте, ожидая, чтобы я вернулся и разобрался с каждым из них.
– Нет, – сказал я не очень решительно. – Я так не думаю.
Скаут убрала ноутбук Никто со стула, села, еще несколько раз провела щеткой по волосам, потом откинулась на спинку, укрываемую ее просторной курткой. Она была бледной и слишком уж худенькой, ей, наверное, было чуть‑чуть за двадцать. Коротко постриженные черные волосы служили потрясающим контрастным фоном для ее белой кожи, а глаза у нее были зеленые‑презеленые. А еще у нее были высокие скулы и то, что в телепрограммах по фитнесу называют «хорошей структурой». Я осознал, что она красавица – или, может быть, прототип будущей красавицы: в ней еще чересчур много сохранялось от детства, она словно бы не вполне доросла до той себя, которой ей предстояло стать.
Я скрестил ноги и потер лицо.
– Слушай, – сказал я, – я сейчас, ну, как бы на опасной глубине. Вроде как та жизнь, которую я до сих пор вел, не вполне с этим стыкуется. Я не, – здесь я чуть было не брякнул «Я не Эрик Сандерсон», – искатель приключений, вот что я пытаюсь сказать. Мне трудно за всем этим угнаться.
Я не вполне мог себе объяснить, зачем мне вдруг понадобилось вылезать с этими невразумительными объяснениями.
– Я тебе звонила, ты помнишь? – Она проговорила это медленно, тем тоном, каким втолковывают другу что‑то такое, о чем он давно должен был знать, но, по‑видимому, забыл. – Хотела направить тебя в Манчестер, но потом Никто выкинул эту штуку. Пыталась тебя предостеречь, но линия была совершенно забита.
– Так это была ты?
– А кто же еще?
Я ничего не сказал.
– Я не поняла, слышал ли ты меня вообще, так что мне пришлось вернуться сюда в надежде вовремя тебя перехватить. Учитывая наводнение, это было не так‑то просто.
– Да уж, – сказал я. – Спасибо. Но… – Я приостановился, проверяя, не слишком ли глупо прозвучит мой вопрос, не смог этого определить и поэтому решился все равно его задать. – Я хочу спросить, почему?
– Что – почему?
– Что почему? Все почему. Почему ты здесь? Откуда ты знала… как ты вообще обо мне узнала?
Она полезла в карман своей куртки, достала маленькую белую карточку и поднесла к моим глазам. Это была одна из моих визиток. Наконец‑то в голове у меня немного прояснилось.
– Так ты из Комитета по исследованию внепространственного мира?
– Поздравляю, – сказала она. – До тебя, я гляжу, и впрямь все туго доходит. Да, я оттуда. Ну, вроде того. Неофициально.
Я не мог придумать, что сказать.
– Я там не на полной ставке, – улыбкой она дала понять, что за этими ее словами кроется нечто гораздо большее, – но для тебя это удача, потому что в Комитете тебя давно списали со всех счетов, они не решатся прикоснуться к тебе и палкой.
Значит, они знали, все это время, когда я думал, что спятил, они на самом деле существовали и знали обо мне. Держались молчком, не вмешивались. Просто наблюдали.
– Они не хотят помогать мне из‑за акулы? – Теперь моя сообразительность ускорилась. – Нет, – сказал я, обдумывая все обстоятельства. – Ты имеешь в виду мистера Никто, да?
– Я имею в виду его нанимателя. Но, как я уже говорила, с этим все в порядке, потому что я вроде как по большей мере работаю вне штата. Мой гонорар – пять тысяч фунтов, и ты должен согласиться, что это очень даже обоснованная сумма, если учесть, что один раз я уже спасла тебе жизнь. Помимо денег, мне понадобятся кое‑какие предметы, которые могут попасться нам на пути, начиная с этого ноутбука.
– Постой, – сказал я. – Твой гонорар за что?
– За то, чтобы я была твоим проводником, тупица. Ты ведь ищешь доктора Трея Фидоруса, так?
– А ты знаешь, где он?
– Ну.
– Правда?
– Ну да. Пять штук. По‑твоему, это грабеж?
Я немного подумал. Выбор у меня был невелик. Я мог или довериться ей, или продолжать брести в одиночку, пока не достигну окончания следа, по которому пытался идти, и что тогда? Поехать домой и умереть спокойной смертью в своей постели? Была ли еще хоть какая‑нибудь другая возможность? Ответ я уже знал. Не важно, что я себе говорил, но я не мог снова обратиться в ничто, не мог отменить ничего из того, что затеял. Во всяком случае, она говорила правду – один раз она уже спасла мне жизнь.
– По рукам, – сказал я. – Но деньги ты получишь, когда мы его найдем.
– Идет. Я тебе доверяю. Лицо твое к тому располагает.
– Что это значит?
– Ты у нас человек ранимый, немного потерянный и, знаешь ли, бестолковый.
Она одарила меня быстрой лукавой улыбочкой, и что‑то внутри меня вспыхнуло, что‑то отдаленное, другое, знакомое. Что‑то призрачное. Неуловимое, как порыв ветра. Так же быстро, как нахлынуло, это, чем бы там оно ни было, миновало.
– Только, – продолжала говорить Скаут, ничего не замечая, – если я ничего не получаю вперед, тебе придется покупать все припасы. Все, что нам понадобится.
– Идет, – сказал я, потрясенный и сбитый с толку этим внезапным волнением внутри меня, пытаясь отследить его источник во тьме.
– И во все это мы включим завтраки, обеды и ужины.
– Идет.
– Начиная с этой минуты.
– Идет.
– Нет, серьезно. С этой самой минуты.
Морщины у меня на лбу медленно и со скрипом разгладились, вытягивая меня из задворок сознания в реальный мир.
– Что?
– Да пойдем же, – сказала она, вскакивая. – Я умираю с голоду.

* * *

Тетушка Руфь подала нам обоим по полному английскому завтраку (хотя время и было ближе к вечеру), включая колбасу, бекон, яйца, бобы и поджаренный хлеб, и я не осознавал, насколько голоден, пока на столе передо мной не взгромоздилась гора еды. Все мое тело, локоть в особенности, так и ломило из‑за падений и ушибов, имевших место в последние несколько часов, но вот желудок восстановился на удивление быстро.
Я ожидал от тетушки Руфи либо наэлектризованного любопытства, либо подобающего почтенной женщине неодобрения, когда она увидит Скаут за одним со мной столом. Думал, что появление к обеду с девушкой, облаченной в мои мешковатые одеяния, повлечет за собой как минимум поднятую бровь или суровое «Нельзя ли перемолвиться с вами словечком позже?». Но помимо мимолетного теплого «Привет, девочка», на что Скаут ответила широкой, но слегка озадаченной улыбкой, больше ничего не последовало. Казалось, Руфь гораздо более озабочена тем, чтобы объяснить местонахождение Иэна.
Разгружая с подноса тарелки с едой и груды тостов, она сообщила мне, что большую часть времени после полудня Иэн был у нее.
– О, надеюсь, вы не против, голубчик, но он так орал… Я отправила Джона наверх, велела принести его ко мне. Я даже отсюда слышала, как он орет, и не могла вынести его вопли, они разбивали мне сердце.
Иэн орал? Я всего лишь раз слышал, чтобы он мяукнул, да и то когда нечаянно на него наступил. Иэн мог часами вполне довольствоваться одним и тем же местом – если, конечно, не думал, что ему пошло бы на благо находиться где‑нибудь еще.
– Ну конечно же, я не против, – сказал я. – Спасибо, что позаботились о нем.
Мои подозрения подтвердились, когда Руфь поведала нам, что в настоящее время Иэн находится за кухней, счастливо уминая свой собственный английский завтрак. А я‑то подумал было, что он обо мне беспокоился. Я поблагодарил ее и извинился за его поведение.
– Что за глупости, с ним вообще никаких хлопот, – сказала она, передавая мне чайник и кувшинчик молока. – Ладно, вы поешьте сейчас как следует. Похоже, у вас был нелегкий день.
– Она просто прелесть, – сказала Скаут, провожая взглядом Руфь, возвращавшуюся на кухню. – Значит, у тебя есть кот по имени Иэн?
Я кивнул.
Она рассмеялась.
– Отлично.
В какой‑то миг до меня дошло, что мне придется как‑то задобрить кота. И еще до меня дошло, что Иэн, когда узнает о новом нашем товарище по странствиям, вряд ли обрадуется и вряд ли будет расположен к примирению. Я уже так и видел выражение мрачного разочарования, разливающееся по всей его здоровенной тупой рыжей морде.
– Знаешь, он такая задница, – сказал я, все еще думая об этом.
Скаут кивнула и улыбнулась моим словам, наливая себе чай.
– Ну, этого‑то мы от котов и ждем.
Я поразмыслил и тоже кивнул.
– Да, в общем‑то, так оно и есть.
Скаут так набросилась на еду, словно не ела уже несколько дней. Я тоже начал с жадностью уминать свою порцию, но даже когда стал замедлять темп, испытывая несколько болезненные ощущения полной пресыщенности, она продолжала есть с целеустремленной решимостью.
Осторожно, одним только краешком сознания, я попробовал предположить, что сталось с людовицианом.
– Пока что ты в безопасности, – словно прочтя мои мысли, сказала Скаут, оторвавшись на секунду от куска бекона, который гоняла по тарелке, преследуя бобы. – В скором времени акула никак не сможет сюда вернуться. Я бы сказала, что парой суток, самое меньшее, ты располагаешь.
– Там, на мотоцикле, – сказал я, – что эта была за штука? Которая взорвалась?
– Что‑то вроде… буквенной бомбы. В общем, петарда с примотанными к ней рычажками с литерами от старой пишущей машинки. Можно использовать что угодно, лишь бы оно было твердым и с напечатанным текстом.
– Думаешь, мы его ранили?
Скаут помотала головой.
– Нет. Видел его размеры? Да это вообще не оружие. Взрыв разбрасывает металлические литеры – все их ассоциации, истории и прочее, – и они разлетаются по всем направлениям, загромождая поток, в котором плывет акула, – она провела ножом от своей чашки к моей, – тот, что соединяет ее с нами.
– Понимаю.
– В то же время взрыв привлекает внимание каждого, кто находится в пределах слышимости, и акула теряется во всех этих новых входящих потоках. Даже если она будет идти полным ходом и проследует по всем правильным протокам, ей потребуется по крайней мере сорок восемь часов, чтобы снова нас отыскать.
Это не могло не произвести на меня впечатления.
– А у тебя еще такие есть?
– Буквенные бомбы? Парочка. Но первая всегда срабатывает лучше. После этого удары, как правило, не достигают цели.
– Скаут, как ты обо всем этом узнала?
– Наверное, благодаря своей гениальности. Брось, разве я отправилась бы странствовать с кем‑нибудь вроде тебя, если бы не занималась своими исследованиями, как ты считаешь? И вообще… – Она осеклась.
Там, где должны были находиться непроизнесенные ею слова, в воздухе осталась зиять небольшая брешь.
– На самом деле буквенная бомба предназначалась не для людовициана. Ты собиралась применить ее против Никто, так ведь?
– Или – или.
Пожав плечами, Скаут отмахнулась от моего вопроса, но я уловил в ней некоторое призрачное дыхание напряженности.
Я почувствовал, что моя берет.
– Кем он был?
– Никто?
Я кивнул.
Скаут ковырялась в остатках на своей тарелке.
– Ты бы нравился мне больше, если бы меньше спрашивал.
– Ты бы нравилась мне больше, если бы я не знал, что ты что‑то скрываешь.
– Ничего я не скрываю. – Она подняла взгляд, и сила ее личности ударила по мне, как молоток. – И обо мне ты ничего не знаешь.
У меня сам по себе открылся рот, чтобы принести удивленные извинения, но я силой заставил его закрыться.
Через несколько секунд Скаут смягчилась, издав вздох из разряда «да ради бога».
– Слушай, я просто хочу отдохнуть. До утра. Разве мы не можем всего на одну ночь притвориться нормальными людьми, которые ходят в рестораны, обедают и делают кучу других нормальных вещей? Честно, мне бы хотелось какое‑то время побыть такой же, как все остальные. Если ты не возражаешь.
– Я не хотел тебя обижать. Но дело в том, что ты права, я о тебе ничего не знаю, и назавтра тебе придется увидеть, насколько мне от этого не по себе.
Она немного подумала.
– Ладно, давай вот так. Завтра ты можешь спрашивать, о чем захочешь, а я обещаю, что обо всем тебе расскажу, все, что смогу, объясню, о чем ты захочешь узнать, но сегодня – никаких вопросов. Сегодня мы просто двое обычных людей, идет?
– Идет, – сказал я, – договорились.
– Хорошо. А теперь, – Скаут оттолкнула от себя тарелку, глубоко вздохнула и позволила себе расплыться в усталой улыбке, – мне и впрямь нужно немного отдохнуть.
Я улыбнулся в ответ. Перемирие.
– Итак, насколько я полагаю, частью нашей сделки станет то, что я сниму тебе номер?
– Господи, нет, – сказала она удивленно. – Я буду спать в твоем.
– Где?
– На кровати.
– А я?
– На полу, разумеется.
– На полу в своем собственном номере?
– Да, всю ночь. Во всяком случае, это будет хорошей практикой.
– Все‑таки два номера мне представляются несколько комфортнее.
– Комфорт – это не самое главное в жизни.

* * *

Когда я прошел через входную дверь отеля «Ивы», сумерки почти уже уступили ночи и последние оранжевые отблески заливались все более густеющей синевой.
Я отправился взять из багажника джипа спальный мешок, а Скаут тем временем пыталась забрать Иэна у тетушки Руфи. Я предупредил ее, что это не очень умный ход с ее стороны, если только она не желает выглядеть так, словно сама себя изувечила, но она настаивала на том, что все равно хочет попробовать. «Ведь рано или поздно нам все равно придется познакомиться», – сказала она. Я хотел было удержать ее, растолковав, что Иэн не относится к тем котам, что любят знакомиться с людьми, ни даже к тем, что удостаивают их небрежного приветствия; что он куда больше походит на вихрь, состоящий из шерсти и когтей. Но потом вспомнил, что мне придется спать на полу, пока она будет нежиться в кровати, и сказал: «Поступай, как хочешь».
Я завернул за угол отеля и побрел по направлению к автостоянке, наслаждаясь безыскусностью вечернего воздуха и, надо признать, тем фактом, что всем вопросам придется подождать до завтра. Я позволял себе притворяться нормальным человеком. Всего лишь на одну ночь.
Я настолько был поглощен этими мыслями, что слишком близко подошел к желтому джипу, прежде чем заметил нависшую над ним затененную фигуру курившего незнакомца.
Подпрыгнув от неожиданности, я начал было пригибаться, но было слишком поздно.
– Что с вами?
– Ничего, – отозвался я, выпрямившись.
– Только закончил. Теперь будет бегать.
Спинные мускулы у меня немного расслабились, но не очень. Я подвинулся вперед.
– Вы из автосервиса?
– Нет.
Я не знал, что сказать.
– А!
– Джон, – сказал незнакомец, делая шаг в мою сторону и протягивая руку. – Это вот мой отель.
– А, так вы муж Руфи!
Я быстро прошел вперед и пожал ему руку обеими руками, слишком уж явно выказывая свое облегчение.
– Да, похоже на то. А вы приняли меня за кого‑то другого?
– Нет, – сказал я, а потом добавил: – Не знаю.
– Хм, – сказал он. – Я так и подумал. – Он оперся о капот джипа. – Сигарету?
– Нет, спасибо, не курю.
Что‑то вспыхнуло у меня в памяти – как Скаут сказала: «Ты все еще куришь эти сигареты с ментолом?» Вопросов, ждущих своих ответов, стало еще больше.
– Здоровье бережете? – сказал Джон. – Значит, завтра уезжаете?
Я ссутулился, опершись о машину напротив.
– Да, как вы догадались?
– Видел, как вы сегодня вернулись с той девушкой.
Я вздрогнул.
– Простите, мне, вероятно, следовало…
Джон махнул рукой: а, не беспокойтесь.
– Надеюсь, вы не будете против, если я задам вам один вопрос? Вы с кем‑то боретесь, не так ли?
Молчание длилось не больше секунды.
– Да, – сказал я просто.
Он кивнул.
– Я заметил это, когда вы приехали. И Руфь тоже. Наверное, вам уже говорили о той аварии?
– Да, я слышал.
– Что ж, Руфь сразу распознает бойца, как только его увидит. Она храбрая женщина.
– Да, – сказал я снова, нисколько в этом не сомневаясь.
Джон сощурился и кивнул, после чего какое‑то время молча курил.
– В мире ведется множество битв, – сказал он наконец, выпрямляясь. – И не наше дело, в какой битве участвуете вы. Просто знайте, что, если вы когда‑нибудь захотите сюда вернуться, вам будут рады. И вам, и вашему коту.
Он затоптал сигарету и пошел обратно к отелю.
– Спасибо, – сказал я ему вослед, и он на ходу помахал мне, не оборачиваясь.

* * *

Когда я вернулся в номер, Скаут уже спала на моей кровати. Она плотно укуталась в одеяло и так повернула голову, пряча глаза от электрического света, что видны были только ее ухо, белая худая шея и одна лопатка. Она слегка пошевелилась, когда я закрывал дверь, и на фоне ее бледной спины я различил черную бретельку лифчика, тонкую и изношенную на вид. Я потер лицо ладонями. В точности так же, как о большинстве того, что существовало в этом новом, быстро движущемся мире, мне мало что было известно об истинной природе женщин.
Кот Иэн спал на подушке рядом с ней, мурлыча. На его морде красовалась широкая и круглая счастливая улыбка – видимо, он наслаждался сном о том, как глупо заставил меня выглядеть.
Телевизор был оставлен включенным, показывали какое‑то незнакомое мне третьесортное «мыло». Я его выключил и развернул спальник в изножье кровати. Было еще рано, но я слишком устал. Щелкнув выключателем, я стянул с себя тужурку с капюшоном и шорты, затем улегся. Хорошо было чувствовать, что ты не один, что ты в команде, в этом единении троих, отдыхающих вместе, чтобы приготовиться к завтрашнему дню, к чему‑то новому, что произойдет, – к приключению. Может быть.
Скаут снова заворочалась, из‑под одеяла высунулась ее ступня и повисла над краем кровати. Я лежал, глядя на ее ступню и смутно думая о том, как она мала по сравнению с моей и как забавно выглядят ступни вообще. Когда мои глаза привыкли к темноте, я кое‑что заметил. И даже сел, чтобы убедиться, что вижу именно то, что вижу. Это не было ни игрой теней, ни грязью, налипшей с пола, ни чем‑то еще. Я чувствовал, как колотится пульс у меня в голове.
На большом пальце у Скаут был вытатуирован смайлик.

Часть третья

То, что мы видим перед собой, – это только небольшая часть мира. Все по привычке думают: «Вот он, наш мир!» А на самом деле все совсем не так. Настоящий мир – в глубине, окруженный мраком, и там хозяйничают такие вот медузы и им подобные существа.
Харуки Мураками
«Хроники заводной птицы»
(Перевод И. Логачева, С. Логачева)

18
Гип, гип, йа, йа, йей, йей, йей, йей!

– Давай‑давай, просыпайся.
Мне снились пляжи. Желтый песок, ряды белых зонтиков, аквамариновое, прозрачное как стекло море и огромное безоблачное небо. Сон, навеянный «Фрагментом о лампе», впервые, может быть, за несколько недель. Я бежал через буруны в вечерней прохладе, я видел, как на серые волны отбрасывают цветные полосы фонари прибрежных таверн. Сон уже распадался на части, его яркие шелковые нити расплетались в туманные эмоции, цветные облачка чувств разгонялись пробуждающимся сознанием. Со снами из «Фрагмента» всегда так: к тому времени, как я полностью просыпаюсь, их нет.
Я прищурился, глядя на электрическую лампу.
– Который час?
Откуда‑то донесся голос Скаут:
– Тебе лучше не знать.
Я застонал и перевернулся, но удобнее мне не стало – в голове у меня зудело нечто безотлагательное. Во сне оно очевидным не было – больше походило на неопределенную тяжесть камня, спрятанного и позабытого на дне рюкзака. Теперь мой наполовину проснувшийся разум шарил в его поисках. Может быть, это что‑то постороннее? Сумевшее выскользнуть из сна более цельным, чем обычно? Может быть, отчасти; краски соответствовали тем, которые я еще смутно ощущал тающими на задворках сознания, но в нем также присутствовала стойкая масса вещей из реального мира. Стало быть, это вещи двойственные, нечто такое, что я взял с собою в сон, а затем извлек обратно. Я еще раз пошарил у себя в голове и вдруг, потрясенный, вспомнил.
Я сел.
– У тебя на большом пальце ноги есть татуировка.
– Доброе утро, – сказала Скаут. – Да, есть.
Она снова была в моих чрезмерно больших одеждах, свернув свои собственные, грязные, в жгуты, которые легко можно было упаковать.
Я поднял руку, защищая глаза от света. Мой сонный внутренний уровень духа пытался настроиться на вызов яви.
– Давно она у тебя?
– Татуировка?
– Да.
Она посмотрела на меня, то ли решая, стоит ли отвечать, то ли просто недоумевая, почему меня это интересует.
– Обычно первым делом спрашивают: зачем нужна татуировка там, где ее никто не видит?
– Нет, это‑то мне понятно, – сказал я, щурясь. – Чтобы было забавно, когда на этот палец повесят бирку в морге, правильно?
Она улыбнулась про себя, складывая в кучу свои свернутые одежды.
– У тебя найдется какой‑нибудь пакет для этого?
Я сказал, что пара пакетов есть в рюкзаке, и она, роясь там, спросила, почему меня так занимает ее татуировка. Что на это ответить, я и вправду не знал.
– Просто мне это кое‑кого напомнило, – сказал я наконец.
Она неопределенно кивнула, словно на самом деле не слушала или не желала выслушивать длинный и запутанный рассказ о моем прошлом. Я улыбнулся такому предположению: уж об этом ей тревожиться не стоило.
– Так зачем ты ее сделала?
– Всегда любила черный юмор.
– Ты? – сказал я. – Вот уж не поверю.
Она обернулась и снова продемонстрировала силу своего взгляда. Я понял, что разговор окончен. После чего пару минут просидел молча, давая себе полностью прийти в себя и рассеянно‑пристально, как это бывает очень ранним утром, глядя на Скаут, которая нашла пакет для своей одежды, а потом всю ее в него уложила. Покончив с этим, она взяла с края кровати кожаную сумку мистера Никто и передала ее мне.
– Это зачем?
– Ты спрашивал, кем он был, – ответила она. – Открой вот это боковое отделение и все оттуда вытряхни.
Я впервые как следует рассмотрел эту сумку. Она была дорогой, хорошей выделки, со множеством карманов и отделений. Основное пространство разделялось на две части, одна из которых была пуста, если не считать нескольких черных пластмассовых обломков диктофона, а другая – застегнута на большую медную молнию.
– Приступай, – сказала она, усаживаясь на кровать и наблюдая.
Я открыл молнию и вытряс содержимое на спальник прямо перед собой. Дюжины маленьких прозрачных пластиковых пузырьков посыпались поверх моих ног. Их кучка все росла, издавая звук погремушки. Некоторые закатывались под кровать, другие устремлялись в центр комнаты. Я взял один из них наугад и прочел этикетку:
– «Сосредоточенность. 5 мг».
Скаут подняла пару тех, что подкатились к ее ногам.
– «Логика», – сказала она. – А это вот «Чувство юмора».
– «Стиль», «Уверенность», «Дружеская улыбка», «Убедительность». – Когда я тревожил эту кучу, то внутри каждого пузырька вздрагивала бесцветная жидкость. – Что все это такое?
– Мистер Никто, – сказала Скаут.
Я посмотрел на нее.
– Да, это он. Это то, что управляло его телом вместо подлинной личности.
Пузырьки покоились у меня на коленях. Я еще раз запустил пальцы в эту груду, как можно осторожнее. Такое чувство, будто вскрываю труп. «Озабоченность», «Удивление», «Подозрительность», «Достоинство».
– И это он?
– Да, это он.
Я почувствовал себя маленьким и слабым.
– Он говорил мне, что это с ним сделал людовициан.
Скаут сначала ничего не ответила, она сидела, щелкая пальцами – указательный и средний пальцы ударяли по основанию большого, и всякий раз два щелчка предшествовали возвращению в исходную позицию. Это движение было бездумным и бесцельным, но все же, казалось, что‑то создавало. Подобно динамо‑машине, накапливающей заряд.
– Извини, – сказала она наконец. – Я могла бы быть немного более…
– Ничего, все нормально. Расскажи мне.
– На самом деле он больше не был человеческим существом – только его идеей. Концепцией, обернутой в плоть и подпитываемой химикалиями. Вероятно, твоя акула смотрела на него как на потенциального соперника.
Я подумал о странном голосе Никто, говорившем мне, что мы с ним являемся одной и той же личностью, а потом это отрицавшем.
– Концепция, обернутая в плоть и подпитываемая химическими реагентами, – сказал я. – Для меня это звучит как «человеческое существо».
Скаут помотала головой:
– Нет. Это еще далеко не все.
Я не стал спорить – разве же мне известно о том, что человеческим существам присуще, а что нет?
– Итак, – сказал я, словно бы делая глубокий выдох, прежде чем сменить тему, – куда мы направляемся и почему так рано встали?
Ответа не последовало. Когда я поднял взгляд, Скаут смотрела на меня. Я различил в ее лице что‑то теплое, что‑то надежно упрятанное за ее безучастным выражением и все же где‑то там присутствовавшее, сразу же за ее губами и глазами.
– Знаешь, так, как он, ты не кончишь.
Я молча кивнул – да, знаю.
Всего на мгновение, словно из‑за бегущей по земле тени от тучи, теплота в глубине лица Скаут сменилась холодом – не бессердечным холодом, нет, это больше походило на смутную печаль зимнего побережья.
– Правильно, – Она вскочила на ноги, вдребезги разбивая это настроение. – Направляемся мы в Манчестер, и направляемся мы в подполье. Нам надо все это упаковать, и через полчаса мы уже должны быть в дороге.
Она блуждала глазами по комнате, обдумывая такие вопросы, как сроки, расстояния, припасы. Ее думающий взгляд прошел сквозь меня раз и другой, а потом, раздраженный, вернулся и окончательно остановился на мне.
– Эрик, – сказала она, – ну что ты все сидишь и сидишь? Размазня.

* * *

Было 5.14 утра, и колеса желтого джипа уже громыхали по темным дорогам; на задних его сиденьях громоздились коробки с книгами, забитые под завязку сумки и переносной ящик со спящим без задних лап Иэном. Я ожидал, что Скаут предложит сделать что‑нибудь с котом – поместить его в какой‑нибудь кошачий приют или попросить тетушку Руфь присмотреть за ним несколько дней, – но, видимо, девушка, вызвавшаяся быть нашим проводником, восприняла тот факт, что Иэн поедет вместе с нами, как данность. Меня это обрадовало, потому что я нигде не хотел его оставлять, а сознание мое все еще было слишком пассивным и перегруженным мутью раннего утра, чтобы как‑нибудь об этом спорить. Спорить, однако, не пришлось – мы просто спокойно загрузили все свои пожитки в желтый джип и были таковы. Скаут выбросила сумку мистера Никто и книгу, которую он мне прислал, в мусорный бак позади стоянки отеля. Перед отъездом я оставил записку и чек на сумму, превышавшую стоимость моего пребывания в «Ивах», на конторке у входа. Небольшим облегчением служило то, что Джон и Руфь все поймут: мы с Иэном отбыли на передовую.
Скаут неотрывно смотрела в боковое окно. В постоянном ритме появления уличных фонарей возникали и пропадали темные деревья и засыпанная палой листвой слякотная обочина. Езда в столь ранние утренние часы все обращает в часть некоего сонливого целого; мысли редких водителей спокойно плавают то туда, то сюда, словно листья, орнаментом выстеленные на широком пруду.
Меня одолела какая‑то старая мелодия, которую я не вполне помнил, она снова и снова прокручивалась в мозгу в одном и том же доводящем до белого каления повторе. Мне пришлось заговорить, чтобы отогнать эту музыку прочь.
– Слушай, так куда же мы едем?
– В Динсгейт.
– Помню, ты говорила, что в Динсгейт, но куда именно?
– Если я тебе скажу…
– То тебе придется меня убить?
– Нет, но, – она поерзала на сиденье, – тогда ты можешь пристать с какой‑нибудь глупостью вроде: «В этом нет никакого смысла», – а мне придется возражать: «Нет, есть, потому что бла‑бла‑бла», – а тогда тебе захочется продолжать и продолжать талдычить об этом всю дорогу. И когда, после всех этих бессмысленных споров, мы туда доберемся, ты скажешь: «Скаут, ты все время была права, похоже, я немного того». Так что, чтобы избавиться от всей этой скуки, думаю, будет лучше, если я придержу язык, – Она искоса посмотрела на меня с этой своей улыбочкой. – Пока что. – Я чувствовал, что с заднего сиденья в спину мне с ухмылкой уставился Иэн. – Радио включить можно?
Я кивнул.
– А что же насчет твоего обещания отвечать сегодня на все мои вопросы?
– Но ведь мы не устанавливали никаких временных границ, правда? Я же не говорила: «Обещаю тебе ответить на любой твой вопрос не позже чем через тридцать секунд, как ты его задашь». Я просто сказала – сегодня.
– Это жульничество.
– Это не жульничество. Это разумный довод. Чувствуешь разницу?
Радио пищало, шипело и взорвалось одним‑единственным тактом какой‑то оперы, прежде чем остановиться на Happy Mondays.
– Отлично, – сказала Скаут, откидываясь на спинку сиденья.
– Если хочешь, можешь настроиться на что‑нибудь другое.
– Спасибо, я нашла то, что хотела.
– Так я и знал.
Из старых динамиков громыхал голос Шона Райдера, нарочито растягивавший слова, и Скаут присоединялась к исполняемому хором припеву – «Гип, гип, йа, йа, йей, йей, йей, йей! Кого‑то мне надо распять поскорей!» – при этом стуча себя по коленям, как по барабану. Вполне возможно, что мне довелось столкнуться с самой достающей девушкой в мире. Я улыбнулся. Несмотря ни на что, я чувствовал себя свежим, будто старая дверь, снова очищенная от краски до самого дерева. Как бы ни досаждала мне сидящая рядом девушка, она не была просто девушкой. Распевая и барабаня себя по коленям, Скаут являлась силой, маленькой волной яркой энергии, катившейся через темный мир внутри моего старого желтого джипа. Сомнительно было, чтобы хоть что‑то могло остановить девицу, вот так поющую и барабанящую.
Happy Mondays сменились Fun Lovin' Criminals, а те сдались Гэри Ньюмену, который наконец уступил эфир местным новостям. Скаут при этом сказала «Фу», после чего принялась крутить ручку приемника.
– У меня еще один вопрос, – сказал я.
– Выкладывай.
– Откуда ты знаешь все эти подробности обо мне?
– Женская интуиция.
– Так это благодаря интуиции ты знаешь, что я курил сигареты с ментолом?
– А, ты про это?
Скаут оставила приемник и выдохнула из себя струю воздуха – это больше походило не на выдох, а на сдувание пыли с фаянсовой чашки.
Я ждал.
– Тебе вот что следует запомнить: прошлое опускается на дно, как динозавр в яму со смолой. В Комитете по исследованию внепространственного мира хранятся записи о каждом, с кем они имели дело, а также о множестве тех, с кем они не соприкасались. Случись тебе хотя бы раз выбросить пустую пачку из‑под сигарет во время одной из своих подпольных авантюр, она окажется где‑нибудь в их архивах. Возможно, в стеклянном ящичке с идентификационным номером.
При этих ее словах в темных уголках моего сознания высветилась было заброшенная фабрика, но она была слишком далека, чтобы я мог отследить ход мысли. Сдаваясь, я сказал:
– Я думал, что официально в Комитете ты не состояла? Если у них есть на меня, – произносить это слово в отношении самого себя казалось немного глупым, – досье, почему они его тебе показывали?
Скаут улыбнулась.
– А я официального разрешения не спрашивала.
– Так и знал, что ты это скажешь.
– Разумеется. Не такой уж ты тупица, как кажешься.
Я повернулся к ней и поднял бровь.
– Ну‑ну, – сказала она.

* * *

Мы тихонько въехали в проулок рядом с мусоросборниками позади «Макдоналдса», как раз на выезде из того, что, по словам Скаут, было Динсгейтом. Было по‑прежнему темно, по‑прежнему слишком рано. Сам город страдал тихой бессонницей смога, багровых небес, луж, мусора, паров белого и желтого натрия. Это было время и место для ночных котов, случайных грузовиков, случайных такси и случайных всплесков дождя.
– Вот здесь и припаркуемся, – сказала Скаут, когда я выключил двигатель.
– Здесь?
– Здесь будет в самый раз.
– Надолго?
– Это зависит от того, сколько пройдет времени между нашим прибытием и тем моментом, когда тебе захочется вернуться. Я бы сказала, – она подумала, – по меньшей мере, на четыре дня.
– Но я не могу оставить здесь джип со всем его содержимым на целых четыре дня. Найду платную стоянку. А обратно придем пешком.
– Нет, джип нам надо оставить именно здесь. Если мы не оставим его здесь, то все может пойти наперекосяк. Существует протокол. Все должно делаться в определенном порядке.
– В каком таком порядке?
– Тебе не надо это понимать, просто делай, как я говорю.
– Мы договаривались…
Скаут раздраженно вздохнула.
– Ладно, можешь не продолжать. – Она секунду подумала. – Знаешь секрет «китайской шкатулки»?
– Ну.
– Вот и хорошо. В общем, это что‑то вроде того. Если хочешь, чтобы она открылась, надо нажимать в определенных местах и в определенном порядке.
– И что же такое мы пытаемся открыть?
Скаут посмотрела на меня.
– Мир, – сказала она.

* * *

Города во сне жужжат и грохочут, они выдыхают пар и дым и наполняют дрожью свои переулки. Я захлопнул дверцу джипа и поплотнее закутался в куртку. Скаут тоже дрожала, обнимая себя за плечи, растирая ладонями руки, укрытые в рукавах ее обширной армейской куртки, и притопывая ногами по гудрону.
– Ну хорошо, – сказала она, – лучше всего будет захватить с собой все полезные вещицы, одежду на несколько дней и то, что ты и впрямь не можешь оставить в машине. Но пускаться в путь надо по возможности налегке – нам предстоит много пройти пешком.
Иэн наблюдал, как я опустошаю рюкзак, а потом укладываю в него одежду, спальный мешок, кассету и тетради, касающиеся «Фрагмента о лампе», фонарик, диктофоны и несколько упаковок с батарейками. Когда я управился с застежками и лямками, Скаут взяла в одну руку пластиковый пакет с едой, которую мы купили на круглосуточной станции техобслуживания, а в другую, обойдя машину, – контейнер с Иэном.
– Если дорога будет долгой, – сказал я, – он будет казаться все тяжелее.
– Он уже тяжелый. Ничего, справимся.
Темная масса Иэна шевельнулась в его ящике, напоминая нам, что он вообще‑то находится там, пока мы о нем говорим, после чего кот решил притвориться спящим.
– Я все еще не знаю, куда мы идем.
– Да уймись же, скоро сам все увидишь. – Скаут сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь. – Похоже на «Рассвет мертвецов», правда? – Потом с улыбкой обернулась ко мне. – Ты мне доверяешь?
– Да, – признался я, вскидывая рюкзак на плечи. – Просто не вполне понимаю почему.
Нагруженные, мы прошли вниз по проулку и пересекли улицу, движения на которой не было, если не считать сильного пронизывающего ветра и катящейся банки из‑под кока‑колы, которая показалась мне самой шумной вещью на свете. Скаут подвела меня к задней двери большого книжного магазина.
– «Уотерстон»?
– Верно, – сказала она, опуская на землю сумку с едой и кота и роясь у себя в карманах.
Она вытащила маленькую металлическую штучку и, быстро ее осмотрев, сунула в дверной замок.
– Стой – мы что, взламываем «Уотерстон»?
Она обернулась:
– Ты мне мешаешь.
– А как насчет сигнализации? Как насчет… Ты что, и вправду взламываешь эту дверь? О господи…
– Ты можешь хоть минутку помолчать? Пожалуйста.
Спустя несколько мгновений, в течение которых я затравленно озирался, обхватив себя руками и горя желанием оказаться в каком‑нибудь любом другом месте, Скаут вытянула из замка свое металлическое приспособление. Она толкнула дверь, и та распахнулась внутрь, в черноту.
– Ну вот, – сказала она. – Ни тебе сигнализации, ни засовов. Помнишь, что я говорила о китайских шкатулках?
– Так что, парковка джипа за мусорными баками позади «Макдоналдса» означает, что, когда ты вскрываешь замок «Уотерстона», сигнализация не сработает?
Она подняла сумку с едой и ящик с котом.
– Пойдем.
– Скаут, это…
– Но мы уже на пороге, не так ли? Пойдем.
Я последовал за ней внутрь и защелкнул за собой дверь.
Несколько секунд все вокруг было черно, потом появился клин света, который превратился в высокий прямоугольник, когда впереди открылась другая дверь. Через нее я увидел полки с книгами, первый этаж книжного магазина в режиме ночного времени, неподвижный и безмолвный в этом желтовато‑оранжевом свете, возвещающем: «Мы закрыты». Силуэт Скаут, маячивший передо мной, превратился в настоящую Скаут, когда она шагнула в дверной проем и вошла в помещение торгового зала. Я последовал за ней.
Нагруженные сумками и клетью с рыжим котом, мы – двое неуместных здесь туристов – стояли посреди большого закрытого книжного магазина.
– Нереальное чувство, правда? – прошептала Скаут.
– Это…
Я не мог подобрать верных слов, чтобы описать то, что испытывал, но теперь, когда мы оказались внутри, слова Скаут о «китайской шкатулке» казались куда более правдоподобными. Это пространство, полностью закрытое, полуосвещенное и безмолвное перед рассветом, не предназначалось для посетителей. Любой человек не мог просто взять и толкнуть дверь и осторожно войти в подобное помещение.
– В этом есть что‑то религиозное, – сказал я наконец.
Скаут кивнула:
– Все здания делаются отчасти священными, когда остаются в одиночестве, чтобы немного поразмыслить. Может быть, это как‑то связано с тишиной.
– Что же мы теперь будем здесь делать?
– Найдем все «X».
– Книги, начинающиеся с «X»?
– Романы. Романы авторов, чьи фамилии начинаются с «X». По‑моему, они вон там.
Мы шли между полками и безмолвными стойками, пока не добрались до шкафа, где на полках стояли романы, большинство из которых принадлежали писателям с фамилиями на букву «X».
– Только эти четыре нижних ряда, – сказала Скаут. – Нам надо вытащить оттуда все книги и уложить их в сторонке, вот здесь.
Это мы проделали быстро, вынимая их по восемь или двенадцать штук зараз, плотно прижимаясь ладонями к обложкам, когда их поднимали, и целыми и невредимыми штабелируя книги перед шкафом с авторами на «Ф», стоявшим слева от нас. Когда с этим было покончено, Скаут взялась за одну из опустевших полок, подняла ее и вынула из шкафа, аккуратно положив ее рядом с книгами. Таким же образом она вытащила еще две пустые полки, после чего опустилась на колени, чтобы осмотреть заднюю стенку шкафа. Достав из своей обширной армейской куртки маленькую отвертку, она быстро выкрутила один, два, три, четыре маленьких серебристых винта.
– Положи их рядом с книгами, – сказала она.
Когда я вернулся, Скаут, воспользовавшись своей отверткой как рычагом, подцепила и вытащила нижнюю часть тонкой фанерной задней стенки, тоже передав ее мне. Там, где прежде была эта панель, теперь зияла четырехугольная черная дыра размером три на четыре фута.
– Вот куда мы идем, – сказала Скаут, поднимаясь на нош и отряхиваясь.
– Это внепространство?
– Ну да, оно самое.
Сняв рюкзак, я опустился на четвереньки, чтобы заглянуть в эту дыру. Все, что я увидел, было двумя или тремя дюймами растрескавшегося бетонного пола, а дальше следовала полная чернота. Из‑за теплого и сухого, обдуваемого кондиционерами с подогревом воздуха магазина я в своей плотной куртке уже начинал потеть, но воздух, исходивший из черной дыры, был прохладным и простым, без прикрас повествуя о милях пустынных мест.
Я потянулся было взять фонарик из бокового кармана рюкзака, но вдруг заметил, что становлюсь заторможенным, рассеянным. Повернулся обратно и сел, уставившись в черноту.
– Что с тобой? – спросила Скаут, присаживаясь рядом.
– Просто у меня такое чувство, что если я туда войду, то уже никогда не выйду.
Она с серьезным видом старательно обдумала мои слова, а потом слегка толкнулась своим плечом в мое – этакий ободряющий толчок.
– Что? – сказал я.
– Если хочешь, чтобы бумеранг вернулся, сперва его надо метнуть.
– Но что, если я хочу держать свой бумеранг при себе и не… потерять его в огромной черной дыре?
– Бросок и возвращение – вот что такое бумеранг, тугодум. А без этого ты просто таскаешь с собой изогнутую палку.
Я улыбнулся.
– Кто же помог тебе стать такой умной?
– Хм… – Обдумывая ответ, Скаут по‑детски пожала плечами. – Может быть, Бог?
Я посмотрел на нее.
– Что?
– Фьють.
– Что?
– Просто – фьють.
– Да ну тебя.

19
История опускается на дно

В лучах наших фонарей проход за книжным шкафом показался на удивление обыденным – маленькая серая бетонная площадка с круглым люком, прорезанным в полу, и ведущей вниз стальной лесенкой.
– Ну вот, – сказала Скаут. – Чтобы спуститься, тебе придется держать рюкзак над головой.
– А как насчет кота?
– Я полезу первой, а ты мне его подашь.
Скаут бросила свой все еще включенный фонарик в сумку, подвесила ее на запястье и вползла через книжный шкаф в пространство позади него. Оказавшись внутри, белая пластиковая сумка засветилась нежным рассеянным светом. Фонарик отбрасывал на бетонные стены размытые тени упаковок с продуктами и бутылок с водой. Я наблюдал, как Скаут просовывает ноги в люк, изгибается и спускается на несколько ступенек. При этом свет из сумки переместился со стен на потолок.
– Порядок. Давай его сюда.
Иэн напустил на свою морду безразлично‑непроницаемое выражение. То ли он был очень испуган, то ли на удивление спокоен, не разобрать.
– Прости, – сказал я ему. – Обещаю, что возмещу тебе все эти неудобства.
И я опустил его пластиковый ящик в дыру.
Скаут ухватила кошачий контейнер за ручку.
– Увидимся внизу, – сказала она, воздевая Иэна и сумку над своей головой и начиная спускаться, перехватывая ступеньки одной рукой.
Я смотрел, как они исчезают размеренными скачками вниз – плечи Скаут, затем ее голова, затем часть ее руки, затем, наконец, контейнер Иэна.
Я протолкнул рюкзак через шкаф и вполз следом.
Спустившись по лесенке настолько, что голова моя оказалась ниже уровня пола, я пытался протащить вслед за собою рюкзак, как вдруг услышал глухой металлический звук. В шахту просочился бледный свет, отбрасывавший длинные тени кверху. Поднапрягшись, я втащил рюкзак в люк, приняв большую часть его веса на макушку, и, поддерживая его правой рукой, начал спускаться.
Лестница привела меня в очень длинный, очень прямой бетонный коридор. Вплоть до удаленных исчезающих областей его в обоих направлениях светили слабые оранжевые лампы со свисающими проводами. Вдоль одной из стен были подвешены связки черных кабелей, а вдоль другой через значительные интервалы появлялись лесенки, подобные той, по которой мы сюда спустились.
– Да будет свет, – сказал я, тяжело опуская рюкзак на пол.
Мой голос отозвался резким эхом, как хлопок в ладоши в пустой комнате. В воздухе стоял сухой заводской запах.
Скаут прислонялась к стене чуть дальше по коридору, а вокруг нее в беспорядке были расставлены ноутбук Никто, Иэн в своем контейнере, сумка с едой и, как я заметил, еще один рюкзак. Она ждала, чтобы я одолел лестницу, а когда мне это удалось, опустилась на колени, открыла рюкзак и принялась в нем рыться.
– Это коридор номер четыре доступа к системе электроснабжения, – сообщила она. – Добро пожаловать во внепространство.
– А это что? – спросил я, имея в виду рюкзак.
Скаут вытащила из него два тугих свертка и потрясла ими – они развернулись в синюю спецовку и камуфляжные штаны.
– Мое барахло, – отозвалась она. – Как раз там, где я его оставила.
Скаут разложила вещи на рюкзаке, потом принялась возиться с кожаным ремнем, узлом завязанным вокруг ее талии. Ботинки она сняла еще раньше, и, когда мои чересчур большие для нее брюки упали, открывая ее бледные ноги, она через них переступила.
– Ты же не думал, что я собираюсь, – она стянула через голову мою футболку, – провести ближайшую пару дней, расхаживая в твоих шмотках?
Она сгребла в охапку мои брюки и футболку и бросила их мне.
Я поймал их и прижал к груди.
Скаут неожиданно предстала в одном только лифчике, знававшем лучшие дни, и, как я осознал, в моих темно‑синих «семейных» трусах. Стоя вот так в этом коридоре, она выглядела… да что там, она выглядела восхитительно. Бледная и совершенная: совершенная своей реальностью. Ее длинная шея, ключицы, маленькая грудь – словно у мраморной статуи, ее слишком худые ребра, крепкие мускулы, перекатывавшиеся под белой кожей, руки, ноги, поворот ее талии, мои трусы, спускающиеся по ее бедрам, пояс, охватывающий ее живот, – все это было завораживающе реально. Ниже свободно висящего, пустого переда трусов, снабженного пуговками, материя натягивалась выпирающей буквой «V» и исчезала меж ее ног.
Я отвернулся, пытаясь заставить уняться, угаснуть, отступить то глухое пульсирование, что поднялось у меня в грудной клетке и в глубинах горла, но оно не поддавалось. Электрическая близость, желание – мое тело содрогалось из‑за всего этого, равно как из‑за невнятного ужаса происходящего. Глядя в пустой бетонный коридор и слыша звуки, производимые позади меня Скаут, я боялся, что не глядеть на нее может оказаться хуже, чем просто смотреть как ни в чем не бывало. Отвернувшись, не выдавал ли я свои мысли о чем‑то неловком, ребяческом и дурном, присутствовавшем во мне, о чем‑то таком, чего в ее сознании, ясное дело, не было и в помине? Тщетно пытаясь напустить на лицо безразличное, незаинтересованное выражение, я повернулся в ее сторону.
Еще раз встряхнув свои камуфляжные штаны, прежде чем продеть в них ноги, Скаут, казалось, совершенно не беспокоилась о том, смотрю я на нее или нет, пока она переодевается. В этом присутствовала мощная женская уверенность. Передо мной стояла девушка – женщина, – которая могла переделать мир, как ей только заблагорассудится. В жизни не видел ничего столь же неотразимого.
И после всего этого я нерешительно и глупо промямлил:
– На тебе мои трусы.
Скаут улыбнулась, оторвавшись от возни со шнурками.
– А ты не часто с девушками встречался, правда, Эрик?
Потом она поднялась на ноги и накинула на плечи свою армейскую куртку.
– Прости, – сказал я, смущенный, застигнутый врасплох, заметив, что по‑прежнему прижимаю к груди свою скомканную одежду.
– Эй, – она вскинула брови, – это шутка. Я просто тебя дразню.
Я кивнул. Она проявляла тактичность, и из‑за этого я почувствовал себя еще глупее, чем прежде.
Скаут бросила сумку с едой в свой рюкзак, после чего стала прилаживать к задней его стороне ноутбук Никто. В горловину своего рюкзака я втиснул одежду, которая прежде была на Скаут, потом надел его на плечи и взял ящик с Иэном, подняв его, чтобы посмотреть, как он там. Мне предстала самодовольная рыжая морда с парой сонных глаз.
– Ты тоже мог бы придержать язычок, – прошептал я ему одними губами.

* * *

Около двух часов шагали мы по коридору номер четыре доступа к системе электроснабжения. Поднявшись по одной из лесенок, оказались в помещении, похожем на заброшенный склад, затем прошли по мостику и спустились в более узкий туннель с мерцающими лампами. Мы говорили о пустяках: Скаут задавала множество вопросов о музыке, о группах, которые по‑прежнему оставались вместе или распались, и о телевидении, главным образом о том, у кого и с кем из героев мыльных опер был секс, кто из них был одурачен/убит. О кое‑ком из персонажей, о которых она у меня спрашивала, мне даже не приходилось и слышать, и я гадал, сколько же времени она провела вдали от мира в тишине внепространства. Мы обменивались шутками, входя в следующий ритм: а) собственная шутка любого из нас намного смешнее, чем на самом деле, и б) шутка другого настолько неудачна, что в это трудно поверить. После одного из моих словесных выпадов Скаут внезапно остановилась, застыв под мерцающими лампами.
– По‑твоему это смешно? – проговорила она, глядя на меня так, как аудитория смотрит на самых отмороженных гостей шоу Джерри Спрингера.
– Ты просто обыватель, – сказал я с улыбкой, продолжая идти вперед.
Помню, что за мысль пришла мне тогда в голову – даже не мысль, а сильное и горячее, до мозга костей пронизывающее наслаждение: вот что такое жизнь! Но тут же возникло чувство: людовициан не дремлет…

* * *

Дни под землей складываются из показаний стрелок на циферблате наручных часов. Это часы, тикая, позволяли позднему утру перетекать в полдень, а тому – склоняться к вечеру, меж тем как мы шагали по туннелям, поднимались и спускались по лестницам, высвечивая своими фонарями широкие однообразные помещения с низкими потолками, пролагая себе путь среди старых газет, пустых жестянок, брошенной ветоши. Помещения и пространства появлялись и исчезали. Мы миновали коридоры обслуживания, спуски доступа, водостоки, подвал старой фабрики, где лучи наших фонарей обнаруживали заржавленные цапфы больших швейных и прядильных машин, которые отбрасывали тени юрского периода на старую кирпичную кладку, пока мы проходили мимо – история опускается на дно, – а затем шагали дальше через подземные автостоянки, заброшенные архивы, подвалы и хранилища. Мы протискивались сквозь узкие щели, вскарабкивались на груды щебня, спускались в бетонные лестничные колодцы, помеченные надписями «Только для обслуживающего персонала», к самым основаниям покинутых зданий.
Каждые два‑три часа мы ненадолго останавливались. В маленьком красном блокноте Скаут отмечала наше продвижение, мы пили воду и, может быть, слегка перекусывали, потом ухаживали за Иэном и – снова пускались в путь. Один за другим проходили бесцветные промежутки времени. День обратился в вечер, у нас иссяк запас шуток и игр, и наше путешествие стало по большей части молчаливым, задумчивым и изнуряющим маршем. Около шести Скаут наконец объявила о привале, и мы сбросили с себя рюкзаки, чтобы устроиться на ночлег.
К этому времени мы добрались до разрушенного склада, одного из тех, покатые гофрированные крыши которых подпираются стойками и снабжены двумя рядами застекленных прорезей для доступа света. Стекло по большей части было разбито, и в дальнем конце зеленые щупальца плюща оплетали стойки и ползли по стенам. Трамвайные линии неба над нами были все той же низко нависающей, пропитанной смогом багровой хмарью, которую мы видели утром. Казалось, дня в этом городе не было вообще.
Улегшись на песчаный пол рядом со своим рюкзаком, я смотрел на облака.
– У меня ноги задеревенели.
Скудной доли сумерек, достававшейся нам, было недостаточно, чтобы читать, поэтому Скаут взяла фонарик, чтобы снова просмотреть записи в своем блокноте.
– А мы неплохо продвигаемся, – сказала она. – Завтра будем на месте.
Завтра. Мы найдем Трея Фидоруса завтра.
– Хорошо, – сказал я, закрывая глаза и ни о чем другом не думая, кроме как о радости быть неподвижным.
– Эй!
– Что?
– Что ты собираешься делать со своим котом?
Открыв глаза, я повернулся на бок.
– А что с ним такое?
– Ну, он же не может, подобно нам, просто взять рулон туалетной бумаги и дождаться, пока другой пройдет вперед, так ведь? Он уже целый день сидит взаперти.
Об этом я не подумал. Если Иэн сходит в контейнере под себя, а потом придется его в нем нести…
Перекатившись на спину, я зажмурился.
– Скаут, скажи мне, что делать.
– По‑моему, его надо выпустить.
– А если он убежит?
– Не думаю, чтобы он собирался бежать.
– Но ты же понимаешь, что я имею в виду.
– Куда ему деваться? Или ты хочешь весь завтрашний день нести Иэна в его собственной моче и дерьме?
Я разлепил один глаз.
– Очаровательная перспектива.
– Да‑да, так оно и случится.
Она была права. Я кое‑как встал на колени, потом, превозмогая боль, поднялся на ноги. Контейнер стоял рядом с тем местом, где Скаут, усевшись на свой рюкзак, продолжала смотреть в блокнот, делая пометки при свете фонарика. Опустившись на корточки перед ящиком Иэна, я взглянул через перекладины. Было почти темно, и я, кажется, различил только два огромных кошачьих глаза. Иэн, разумеется, видел меня превосходно.
– Хорошо, – сказал я. – Сейчас я тебя выпущу, чтобы ты мог сходить по своим делам. Никуда не убегай. У нас для тебя есть несколько банок восхитительного тунца, правда, Скаут?
– Правда.
– Так что тебе будет намного хуже, чем мне, если ты вздумаешь исчезнуть. Ну что?
Никакой реакции из ящика.
– Ладно, открываю.
Я щелкнул задвижкой и распахнул дверцу настежь. Через мгновение оттуда выбралась рыжая туша Иэна; сперва он ступал осторожно, затем, оглядевшись вокруг с выражением, какое напускают на себя взрослые дебилы, когда глядят на новые машины других дебилов, неторопливо затрусил в глубины склада.
– Он не вернется.
– Брось, – сказала Скаут, убирая свой блокнот. Потом, видя, что я по‑настоящему обеспокоен, добавила: – Разумеется, вернется. Ты ведь растолковал ему насчет тунца и всего остального.
– Да ну тебя, – сказал я, улыбаясь против своей воли. – Но я не знаю, что буду делать, если его потеряю. Просто мы всегда были с ним вместе, понимаешь?
– Понимаю. Он вернется. Не беспокойся, – Скаут встала. – Давай разведем костер, пока еще не совсем стемнело. Там, возле люка, через который мы поднялись, валялись несколько деревянных поддонов, не принесешь ли парочку сюда? А я пока соберу бумаги для растопки.
Что‑то во мне порывалось сказать – а вдруг кто‑нибудь сюда заявится, если мы разведем костер, вдруг кто‑нибудь вызовет полицию? Но я промолчал, отчасти потому, что слишком устал, и отчасти потому, что начинал понимать, как устроено внепространство – в нем никто никогда не появляется.
Несмотря на беспокойство об Иэне, я испытывал теплое чувство, оттого что мне опять предстояло спать в одном помещении со Скаут. Быть частью команды, частью единого целого. В тысячный раз за тот день я думал о том, как с ее бледных ног соскальзывают мои брюки и как она через них переступает, в моих трусах, плотно облегающих ее таз и бедра. Быть частью команды, думал я, да, конечно, Эрик, вот что это такое. Я пошел за поддонами.

* * *

Костер разгорелся, отбрасывая тени. Мы открыли банку бобов и стали поочередно обмакивать ломти хлеба в оловянную миску Скаут, служившую нам для совместной трапезы. Я сказал, что надо бы попробовать поджарить хлеб на костре, но Скаут улыбнулась и помотала головой.
– Поджаривать хлеб на открытом огне. Звучит, как нечто самое древнее в мире, правда? Но ты только спроси хоть у кого‑нибудь, кому приходилось попробовать.
Я стал гадать, не пытался ли когда‑нибудь Эрик Сандерсон Первый поджарить хлеб на костре рядом со своей палаткой на Наксосе. Не делали ли мои руки подобной попытки? Я представил себе, как они с Клио ругаются из‑за испорченного хлеба, а потом – как они над этим смеются. Когда их обоих не стало, история забыла о том, имело ли когда‑либо место такое событие и как они на него отреагировали, если имело. Глядя в огонь, я решил не мешать им смеяться. До меня вдруг дошло, что я уже очень долго не думал об Эрике Сандерсоне Первом.
Когда бобы исчезли, Скаут налила в миску немного воды и ополоснула ее.
– Знаешь, ты не спросил меня еще об одной вещи.
– Одной? – сказал я. – Я тебя вообще ни о чем не спрашивал. Я не знаю, действительно ли тебя зовут Скаут, откуда ты, сколько тебе лет – я вообще ничего о тебе не знаю.
– Верно. Но этих вопросов ты не задаешь, потому что для парня ты на удивление тактичен. Понимаешь, что я натура тонкая, и не хочешь ранить моих чувств.
Я попытался найти в этих словах какую‑нибудь ловушку, но никакой ловушки в них не усматривалось.
– Спасибо, – осторожно сказал я.
Скаут улыбнулась. Если и здесь присутствовал какой‑то подвох, то его скрывали отблески костра.
– Но вернемся к тебе. Нет, на самом деле ты хотел спросить меня о том…
– Кто тебе сказал, что ты можешь надеть мои трусы?
– И нельзя ли будет получить их обратно нестиранными?
– А ты изрядное шило в заднице, знаешь ли.
– Как тебе угодно, мальчик, чувства прячущий в подвальчик.
Я сопроводил улыбку кивком, глядя в огонь, позволяя ему втянуть меня в себя и ничего не говорить в ответ. Секунды, тикая, близились к тому, чтобы обратиться в минуту, веселье, легкомыслие – все улетучилось через разбитые стекла над нашими головами. Бетонный пол под моими скрещенными ногами был тверд и холоден, а все помещение – огромно, черно и пусто. Я опустил взгляд на свои пальцы, ладони и запястья, которые большую часть своего существования принадлежали Первому Эрику. Мне было ясно, что шутки и игры не могли укрыть меня от того, что я есть, от реального положения дел. Болезненная правда состояла в том, что вся эта передышка была чистой случайностью.
– Продолжай, – сказала Скаут, и мне показалось, что я вижу нечто подобное и в ней – опять этот внутренний холод.
– Понятно, – сказал я. – Я просто имел удовольствие притворяться обычным человеком.
Она медленно кивнула, глядя в красные угли.
Деваться было некуда.
– Ладно, тогда я спрошу. Кто он, этот наниматель мистера Никто?
– Спасибо за тактичный вопрос.
Она повернула голову, и все ее лицо скрылось в тени.
– Скаут?
– Он ужасен, но отчасти он – это я.

20
Договор

– Ты? – Я уставился на нее сквозь огонь.
– Часть меня, маленькая украденная им часть, является крошечной частью его сознания. По большей мере я – это по‑прежнему я, но… – Она подняла руку и коснулась своего виска. – Господи, понимаешь, я не знаю, как это объяснить. Часть его сидит у меня в голове.
– Но это же чистый вздор! Боже, что ты хочешь сказать? Что ты одержима или что‑то в этом роде?
– Нет, это не клинический случай, это что‑то вроде процесса. Остальные части его сознания не могут меня контролировать, но внутри моего мозга есть одна дремлющая крупица, и пока она существует… – Скаут прервалась и глубоко вздохнула. – Черт, я так не хотела пускаться во что‑то подобное. Собиралась все разложить по полочкам, попытаться объяснить тебе это, подобрав более точные слова, но…
Обеими руками она убрала свои коротко остриженные волосы за уши. У нее дрожал подбородок, да и все ее тело тоже подрагивало.
– Господи, Эрик, извини, что говорю это, но ты просто счастливчик. Ты все время пребываешь на грани коллапса, и ты этим доволен, то есть, хочу я сказать, ты уживаешься с этим. А другие люди могут выглядеть так, словно контролируют себя изо дня в день, но стоит им только расслабиться, они, может быть, распадутся на кусочки и уже никогда не смогут больше собраться в единое целое. Понимаешь?
Сложив ладони домиком надо ртом, я всасывал воздух сквозь пальцы.
– Сейчас, Скаут, мне надо знать только одно: это ты приказала мистеру Никто найти меня? Ты одна из них?
В свете костра видно было, что в уголках ее глаз набухли слезинки. Она изо всех сил старалась ни одной из них не обронить.
– Нет, конечно, не я. Ту чертову буквенную бомбу я собиралась применить против него, но твоя акула меня опередила.
– Это не моя акула.
– Я говорю, что не имею с ним ничего общего. Я, которая сижу здесь и сейчас перед тобой напрягаюсь, чтобы все это тебе растолковать, ничем не отличаюсь от тебя, – ее улыбка, больше похожая на содрогание, – хотя, возможно, ты не самый подходящий человек, чтобы стараться на тебя походить.
Я понял, что она имела в виду.
– Концепция, обернутая в плоть…
– …и подпитываемая химикалиями. В людях есть нечто больше, чем это, понимаешь?
Я подождал, пока она сделала глоток воды из бутылки, затем, сложив горстью ладонь, ополоснула лицо, массируя его пальцами от переносицы к глазам и скулам. Покончив с этим, она предложила бутылку мне.
– Не понимаю, о чем ты мне говоришь, – сказал я, взяв бутылку, – «Ты, которая сидит здесь»? Ты хочешь сказать, что существуешь во множественном числе? Или…
Скаут провела руками по своим зачесанным за уши волосам.
– Ладно, – сказала она, – часть меня была украдена, я имею в виду, часть меня вот здесь, – она коснулась виска, – и встроена во что‑то другое, в какое‑то огромное, ненормальное, неуправляемое нечто. А вместо той части, которую у меня похитили, я получила часть его. – Она остановилась, чтобы посмотреть, как я на это реагирую. У меня не было ни малейшего представления, что в это время делалось с моим лицом. – Оно деактивировано. Это скопище информационных блоков, что‑то вроде вируса, но оно там, внутри моей головы, и извлечь его оттуда невозможно.
Я поразмыслил над этим.
– А может она быть активирована, эта информация?
– Да. Это не так просто, не то чтобы щелкнуть выключателем в Нью‑Йорке или что‑то в этом роде. Им потребуется найти меня физически, но такая возможность – да, существует.
– И что тогда произойдет?
– Информационные блоки оживут, распространятся в моем сознании. Они возьмут надо мной верх, и меня поглотит это нечто, – Она секунду подумала, – Эрик, я же тебе все это растолковала?
Я все еще пытался поспеть за тем, что она говорила, и лицо мое, должно быть, выражало замешательство.
– Что – это?
Крошечная улыбка Скаут сошла бы за проблесковый маячок.
– Слушай, я хочу прогуляться по этому складу и посмотреть, не отыщется ли где‑нибудь кот. Мне потребуется несколько минут, но, как только вернусь, обещаю рассказать тебе всю историю. Это тебя устроит?
– Да, – сказал я, все еще чувствуя себя так, словно что‑то меня ужалило. – Да, так оно будет лучше.

* * *

Когда Скаут вернулась, мой рыжий кот пританцовывал вслед за ней, как делал, когда подлизывался, чего‑нибудь выпрашивая. Обычно, как я уже говорил, Иэн ни к кому не испытывает приязни. Никогда не видывал, чтобы он хотя бы для виду приплясывал возле кого‑то другого, даже возле тетушки Руфи. Наблюдая, как их силуэты обретают объемность, по мере того как они приближались к свету костра, я размышлял о доверии и о том, откуда оно исходит. Почему, так мало зная о Скаут, я последовал за ней и проделал весь этот путь под землей? Отчасти это можно было объяснить тем, как мало преуспел я сам в поисках Фидоруса, но здесь присутствовало и нечто большее. Я доверял ей с того самого мгновения, как она появилась. Просто так уж случилось. И я чувствовал: что бы ни слетело с ее уст, когда она усядется у костра, мне захочется продолжать доверять ей и дальше. Поведение Иэна подсказывало: насколько дело касается его, он считал, что она одна из нас. Я хотел, чтобы она была одной из нас, ничуть не меньше, чем он.
– Тебе лучше?
Скаут кивнула.
– Я нашла нашего друга.
– Наверно, сумела убедить его, что у нас и вправду есть для него тунец.
Она улыбнулась.
Мы открыли банку и скормили ее Иэну, налив в миску Скаут немного воды.
– Говорила же, что он вернется, – сказала она, снова усаживаясь у костра.
Иэн мурлыкал, жуя так жадно, что у него подпрыгивала голова.
– Говорила, – кивнул я, а потом добавил: – Только что подумал: зря не прихватил с собой водки.
Она вздрогнула.
– Жаль. Но все в порядке. Я хочу попытаться изложить это на трезвую голову. – Пауза. – Не знаю, с чего начать?
– Что ж, начни сначала, продолжай, пока не дойдешь до конца, потом остановись.
Она издала смешок.
– Ну хорошо. Начало относится к давним временам и связано с одним стариком по имени Майкрофт Уорд… И вот какую историю поведала мне Скаут.

* * *

История Майкрофта Уорда 
Во второй половине девятнадцатого века жил да был один старик по имени Майкрофт Уорд. Уорд был отставным военным и одним из последних ученых‑джентльменов. Он снискал себе репутацию своей несгибаемой волей и совершил множество героических деяний во время Крымской войны, будучи одним из героев сражения при Балаклаве. Хотя к атаке Легкой бригады Майкрофт Уорд никакого отношения не имел, он был исполнен ее духом, а потому, когда много лет спустя врач сообщил ему о медленной, но роковой болезни, отношение Уорда к этому известию не удивило никого из тех, кто хорошо его знал.
Старик объявил – семье, друзьям и некоторым корреспондентам, – что решил не умирать, ни от болезни, ни от чего‑либо еще, никогда. Уорд провозгласил, что на смерть у него нет времени, а вместо этого он будет «освобождаться от разнообразных изъянов телесной оболочки и бесконечно совершенствоваться». Затем на добрую часть года он заперся у себя в кабинете, ни с кем особо не разговаривая.
Смерть старика, наступившая следующей весной, была отмечена множеством некрологов и несколькими лаконичными редакционными статьями (в одной из которых он сравнивался с королем Кнутом). В течение нескольких месяцев интерес к Майкрофту Уорду растаял. Планета ухмыльнулась и продолжила свой путь.
О чем не знала планета, о чем было известно только группе избранных, так это о том, что Уорд преуспел в своем плане. По крайней мере, некоторым образом преуспел.
Теперь его оригинальная методика утеряна, но в том, что сделал Уорд, не было ничего магического или научного. Придуманная им система была настолько логичной, что ее мог бы изобрести и бухгалтер. Первым делом с помощью тысяч тестов Уорду удалось воспроизвести на бумаге очень грубую копию своей личности. Затем с помощью «прикладного месмеризма и гипнотического внушения» Уорд успешно запечатлел эту личность в другом индивиде.
Кстати, хотя в будущем могут прийти к другому мнению на этот счет, Уорд не был дурным человеком. Он, возможно, был невыносимо своевольным, но, как представляется, при планировании и исполнении своего странного проекта он всегда действовал достойно и справедливо. В его личных дневниках, которые все еще хранятся как на строго засекреченном веб‑сайте, так и в глубоком и сверхпрочном банковском хранилище, о переносе его личности говорится как о «соглашении», чем он в точности и являлся.
Уорд истратил огромное количество времени и средств, выбирая то, что, как он надеялся, станет его вторым телом, и наконец начал переговоры с молодым доктором по имени Томас Куинн. Куинн был опустошен после потери жены, случившейся годом ранее, и позволил своей практике в маленьком городке прийти в упадок, пока сам он апатично жил на убывающие сбережения. Куинн был очень тронут методикой Уорда (отчасти, можем мы предположить, из‑за природы своей собственной трагической судьбы). Он верил, что старик находится на грани открытия, превосходящего все, что было достигнуто Ньютоном и Дарвином, и в «соглашении» видел шанс «наконец отвернуться от горя и отдать то немногое, что от меня осталось, для продвижения науки». Должно быть, Куинн, будучи романтиком, воображал себя первым мучеником научной эры.
Итак, когда Уорд лежал на смертном одре, Куинн был подвергнут строго засекреченной процедуре, а небольшая команда адвокатов перевела все имущество и деньги старика на имя его «недавно найденного молодого внучатого племянника».
«Договор» увенчался большим успехом, чем Уорд мог надеяться. Поначалу члены семейства Уорда оспаривали законность прав этого молодого человека, который появился ниоткуда, заявив, что является дальним родственником, и захватил все, чем владел старик. Но при встрече с «Майкрофтом Уордом‑младшим» даже самые упрямые его родичи вынуждены были признать, что двое этих людей не могли не быть связаны кровными узами. Несмотря на малое физическое сходство, их манеры и мнения были настолько идентичны, что никакого сомнения в их родстве не возникало. «Я» Майкрофта Уорда успешно пережило смерть его тела. На заре нового века он снова был молод.
Трудно сказать, почему новый Уорд не огласил успех своей методики публично, особенно если учесть, что он заявил о своих намерениях миру. Может быть, он опасался, что родственники найдут способ отобрать у него все состояние, если обнаружат, что новое его тело не разделяет ни единой капли крови со старым; может быть, намеревался усовершенствовать методику, прежде чем предать ее огласке. Доподлинно нам известно вот что: когда разразилась Первая мировая война, Уорд – упрямый и неукротимый, как всегда, – отправился на передовую офицером. Но Великая война не походила ни на какую другую, имевшую место ранее. Эра кавалерийской Легкой бригады давно миновала. Война стала индустриализированной, весь мир раскололся на две гигантские фондовые биржи для ежедневных торгов миллионами человеческих жизней.
Как уже было сказано, Уорд не был дурным человеком. Решение, которое он принял, как только был подписан мир, нельзя не понять, если учесть все обстоятельства. Однако дурные поступки отнюдь не всегда проистекают из дурных намерений.
Уорд, несмотря на всю свою храбрость, был травмирован полученными на войне шрамами, и ему ни на миг не давал покоя один‑единственный прокол в его проекте: хотя его «я» могло при последовательном использовании «договора» фактически достичь бессмертия, он – как и всякий другой – все же мог погибнуть на новой войне, погибнуть безвозвратно. Путь, избранный Уордом для избавления от этой тревоги, был столь же практичным, как и тот, к которому он прибегнул тридцать лет назад. Он решил, что одного тела просто недостаточно, чтобы гарантировать его выживание. Это не означает, что он намеревался создать еще одного Майкрофта Уорда. Еще один Майкрофт Уорд не стал бы решением его задачи, это была бы просто дивергенция – два человека, растущие из одного корня. Нет, его великий план состоял вот в чем: существовать будет только один Майкрофт Уорд, единое «я», обитающее в двух телах.
На протяжении первой половины 20‑х годов Уорд значительно модифицировал оригинальную модель записи личности. Он ввел новые системы и методики для очистки личностных данных, разработал тесты, чтобы улавливать вновь приобретенные знания, и создал первостепенной важности процедуру, позволяющую собирать информацию из двух сознаний, стандартизировать ее с минимальными потерями, а затем передавать обратно, перенастраивая оба сознания в единую унифицированную личность.
Кроме того, Уорд внес изменения в свой новый личностный рекордер для чувства самосохранения. И это было тем самым единственным поступком, настолько обоснованным, насколько это могло представляться ему после кровавой катастрофы Первой мировой войны, которым Уорд обрек самого себя проклятию и отбросил длинную черную тень на наше будущее.
Зимой 1927 года имело место «второе соглашение». Уорд и его безымянный партнер подвергли себя воздействию новой процедуры, и двумя неделями позже Майкрофт Уорд стал первой единой сущностью, когда‑либо существовавшей в двух телах.
Новая система не была так сложна или мистична, как можно вообразить, исходя из ее последствий. По шесть дней в неделю оба Уорда занимались своими обычными делами, но на седьмой, в субботу, подвергались процессу стандартизации: информация, накопленная каждым из них за неделю, сравнивалась, унифицировалась, а затем, объединенная, передавалась обратно в головы обоих. Каждую неделю этот процесс занимал от двенадцати до шестнадцати часов, но Уорд отнюдь не терял этого времени. Существование в виде единой личности в двух телах (хотя и несовершенное) давало дополнительную, крайне необычную выгоду, о которой он прежде даже не думал, ибо для этого нового «двойного» Уорда каждые сутки длились сорок восемь часов, каждая неделя – даже при том, что суббота полностью отдавалась стандартизации, – состояла из четырнадцати дней, а каждый год равнялся двум. Изменилось нечто фундаментальное в отношениях Майкрофта Уорда со временем.
Сильная потребность к самосохранению, встроенная Уордом в его новую систему, тоже возымела последствия, причем последствия ужасные: еженедельное повторение процесса стандартизации превратило эту запрограммированную команду Уорда в контур обратной связи. Каждую неделю система подпитывала Уорда стремлением к самосохранению, и тот, понуждаемый этой возрастающей потребностью, соответственно переделывал систему сообразно тому, что он в данный момент полагал дальновидной и уместной предосторожностью для выживания. Как только это началось, никакой возможности остановить нарастающую силу контура не стало. Неделю за неделей Уорд делался рабом собственного изобретения. Побуждаемый непрерывно растущей и всепожирающей жаждой самосохранения Уорд вносил в свою систему все новые и новые изменения, каждый раз слепо отбраковывая те или иные человеческие качества.
К 1950‑м годам у Уорда было шесть тел, к 1970‑м – шестнадцать, к 1980‑м – тридцать четыре. Непреодолимая тяга к самосохранению вела к настойчивому желанию увеличить свое присутствие в мире. В результате система подвергалась постоянной модификации, включая развитие новых технологий, позволяющих осуществлять процесс стандартизации быстрее и эффективнее, абсорбируя все благоприятное для распространения того, что некогда было Майкрофтом Уордом. Он предлагал «договор» банкирам, руководителям корпораций и политикам, превращаясь в разрастающуюся массовую личность. Она изучала фондовые рынки, покупала нефтяные месторождения, разрабатывала методики психологического воздействия, инвестировала в развитие новых технологий. Каждый проходящий час давал ей время на исследования, равное трем дням, и она всегда изыскивала новые пути, чтобы распространиться. То, что когда‑то было единым человеком, стало огромной разведывательной машиной, сосредоточенной только на том, чтобы выживать и становиться все больше, больше и больше безотносительно ко всему остальному.
К исходу 1990‑х Уорд‑машина стала огромной онлайновой базой данных о самой себе с дюжинами постоянно включенных серверов, противодействующих повреждениям системы и вирусным атакам извне. Сам разум был теперь гигантской сверхсущностью, слишком массивной, чтобы поместиться в какой‑нибудь одной голове, со стандартизирующими загрузками и информационно‑накопительным полем. В одном из тысяч исследовательских проектов Уорд‑машины было разработано программное обеспечение, способное наводиться на подходящих индивидуумов и внедрять в их сознание «договор» через интернет.
Четыре года назад у нее имелось шестьсот тел, каждый день накапливавших более чем двухлетний опыт. Примерно тогда она вышла на Скаут.
Очередная дощечка, отодранная от поддона, испускала тонкую хлопчатую нить дыма, постепенно обугливаясь по краям. Мы все трое смотрели на костер, причем полузакрытые сонные глаза Иэна широко распахивались, когда в огонь, поднимая маленькие фейерверки из углей, падали новые куски дерева, затем его взгляд снова делался неподвижно‑сонным, ясно свидетельствующим о том, что кот наш наелся до отвала.
– Как это произошло?
Скаут оставалась сосредоточенной на языках пламени.
– Однажды ночью я сидела дома, у своих родителей, шарилась в интернете. Это было в начале лета между колледжем и университетом, и я искала, чем бы заняться. Нашла этот сайт – что‑то вроде «теста на сообразительность». Должно быть, решила его посмотреть, и следующее, что помню, – это как пять минут спустя чувствую тошноту, головокружение и вижу на экране сообщение – «соединение прервано».
– Только и всего?
Она кивнула.
– Я бросилась в ванную, и меня вырвало. Оказывается, Полли – это моя сестренка – вытащила кабель, чтобы воспользоваться телефоном, и отключила модем.
– Ну и ну.
– Знаю. Она всегда так делала. Мы, бывало, дрались с ней из‑за этого.
– Ты заметила, что что‑то не так?
– Да. Этого нельзя было не почувствовать. Теперь я могу размышлять об этой мертвой зоне в моем сознании, где хранится его информация, но в то время все волновались, что у меня случился какой‑то приступ или что‑то вроде. Вызвали врача.
– И что же сказал врач?
– Он был не один. Меня к разным врачам водили, и они меня отфутболивали друг дружке, потом послали к какому‑то специалисту. Только тот, к кому они меня послали, оказался не специалистом – или, по крайней мере, он не был специалистом к тому времени, как я к нему добралась.
– Уорд?
– Ну. Меньше всего ему хотелось, чтобы я жила себе поживала, будучи только наполовину обработанной. По‑моему, он потратил изрядные ресурсы, чтобы закончить то, что начал. Он все еще меня ищет и, вероятно, всегда будет искать. Поэтому я здесь.
– А что случилось со специалистом?
– Я сбежала. Я ведь никогда не умела просто принять то, что мне говорят, – грустно‑счастливая улыбка, – это мой изъян. Но так или иначе, мне не нравилось, как звучит его «диагноз». – Она легонько постучала по компьютеру Никто, по‑прежнему притороченному к ее рюкзаку. – Зато теперь у меня есть его ноутбук.
– Что, ты украла ноутбук своего врача, из больницы?
– Ну да. Это оказалось не трудно.
– Скаут, – сказал я, стараясь не показывать волнения, – для чего именно ты нужна Уорду?
Она пожала плечами.
– Не знаю. Из‑за моей приятной внешности? Характера? Сообразительности? – Она кашлянула. – Результатов вступительных экзаменов в Оксфорд? – Она снова кашлянула.
– Да, – сказал я. – Думаю, из‑за этого. Или, может быть, потому что ты прошла какую‑никакую подготовку в МИ‑пять?
– Да не собиралась я поступать в Оксфорд. Просто хотела посмотреть, смогу ли попасть в университет.
– Ты поступила в Оксфорд, но не собиралась там учиться?
– Ну да. После того как я выдержала экзамены, я решила не ходить туда. Только давай прекратим сейчас обсуждать мою привычку к принятию опрометчивых решений, а? Пожалуйста.
– Прости. Мы остановились на том, что ты сбежала?
Она кивнула.
– Лето провела в разъездах, пытаясь разобраться со своей головой. Ноутбук тот был все время при мне и сообщил кое‑что полезное, но я плохо разбиралась в программах. Тыкалась туда и сюда, и это привело к блокировке: ноутбук вышел из строя. Но это послужило для меня толчком. Уйму времени я проводила в библиотеках, разыскивая сведения о Майкрофте
Уорде и по кусочкам воссоздавая ту историю, что только что тебе рассказала. Одна библиотекарша, милая, хотя немного с приветом, дала мне работу – по нескольку часов в день я проводила внизу, в архивах. Там‑то я и отыскала дорогу во внепространство.
Некоторое время мы сидели молча.
– Кое‑чего я не улавливаю. Понятно, зачем Уорд хочет заполучить тебя, но для чего ему понадобился я?
– На самом деле ты ему вовсе не нужен. Ему нужна акула.
– Никто говорил об этом, но я не был уверен…
– Опасным ограничителем в распространении Уорда является процесс стандартизации. Даже сейчас существует очень жесткий потолок для количества тел, которые возможно стандартизировать в одну личность: просто информации слишком много, а система несовершенна, так что застряла на тысячной отметке. Уорд считает, что устройство людовициана могло бы стать ключом к усовершенствованию процесса стандартизации, так чтобы новыми знаниями одновременно наполнялось любое количество тел. – Скаут подумала. – Но Уорд никогда не рискнет приблизиться к акуле.
– Вот как?
– Знаешь, – сказала она, вороша костер палкой, – ты вроде как считаешь все это вполне естественным.
– Все это?
Она посмотрела на меня, и я улыбнулся.
– Это очень нелегко, – сказала она. – Это, черт его побери, и впрямь очень даже нелегко.
– Понимаю. Просто я… может быть, это из‑за того, что я, как ты говоришь, все время нахожусь на грани коллапса. Может, из‑за этого я так плохо осознаю происходящее. Даже если происходит что‑то ужасное.
– Прости, что я так сказала.
– Ничего, ты ведь была права. Так или иначе, но я буду последним, кого станет беспокоить, что там ты носишь у себя в голове.
– Хм…
– Я не шучу.
Она рассмеялась.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, и очень тебе признательна. Правда‑правда. Спасибо.
– Мне просто нравится, что ты рядом, – сказал я, вороша огонь палкой.
– Да, – сказала она, вороша костер со своей стороны. – И мне тоже.
– Урм, – вот что сказал я спустя пару секунд.
Скаут хихикнула.
– Урм!
Мы оба усиленно ворошили костер.
Прошло какое‑то время.
– Итак. Как долго ты пробыла здесь, внизу?
– Четыре года.
– Боже, срок‑то немалый.
– Да нет. Ни капельки, как подумаешь, сколько мне здесь еще торчать.
– Ты, должно быть, страшно по ним скучаешь.
– По семье? Ну да, я вообще по всему скучаю – по друзьям, по всякому барахлу, по прохладным барам, в которых каждого знаешь… У меня были занятия, музыка, одежда – между прочим, очень‑очень классные вещицы – и, о господи, всякая всячина для ухода за волосами. Были любимые напитки и блюда, любимый телесериал. Вся эта ерунда, обычная человеческая ерунда, понимаешь? Папочка, который заставлял меня слушать вместе с ним стареющие рок‑группы, и косметика, и сестренка, Бледная Молния, которая доводила меня до белого каления… Всего этого не стало, – Она на миг задумалась. – Только нет, все это как раз есть, как прежде, а не стало меня самой. Все остальное продолжается наверху как ни в чем не бывало, но без меня.
Я обернулся, чтобы проверить, как там Иэн. Он спал на моем рюкзаке, уткнувшись мордой в лапы.
– Я словно бы выпала из мира, – сказала Скаут. – У тебя когда‑нибудь бывало такое чувство?
Я помотал головой:
– У меня скорее такое чувство, что выпали все остальные, оставив нас с Иэном заботиться друг о друге.
Скаут тихонько кивнула, глядя в огонь, и ничего не сказала в ответ. Я представил себе шесть миллиардов человек, медленно, как на цевочном колесе, перемещающихся в пространстве, и все эти крохотные звездочки в кильватере почти пустой планеты. Тающий след привидений.

21
Урм…

Лежа на спине, я смотрел вверх.
В ночном небе над окнами в крыше, походившими на перфорацию кинопленки, проплывали облака. Костер обратился в ярко‑оранжевую кучу золы, и я натянул молнию спальника до самого своего носа.
Согласно предсказанию Скаут, завтра для меня станет последним спокойным днем. А послезавтра пройдет уже достаточно времени, чтобы людовициан сумел оправиться после удара буквенной бомбы, смешавшего и спутавшего все течения. Тогда мне снова придется укрываться за личностью Марка Ричардсона, опять устанавливать диктофоны. Сегодня Эрик Сандерсон высунулся наружу, разбив головой тонкий лед черного озера, словно крыши домиков и шпиль церкви давным‑давно ушедшей под воду деревушки, но послезавтра ничто не должно тревожить водную гладь. Мне не хотелось снова делаться пустынным горизонтом. Я подумал о словах Никто – «Сдавайтесь, идите себе ко дну вместе с крабами». Не это ли я делал? Не шел ли я ко дну, даже не осознавая этого? Завтра, сказала Скаут, мы найдем доктора Фидоруса. Глядя на облака, я надеялся, что встреча с ним сможет что‑нибудь принести, дать какой‑нибудь способ добиться перемен к лучшему.
– Эй!
– Да? – сказал я.
Скаут со скатанным спальником под мышкой обогнула останки костра. Она расчистила место, чтобы лечь рядом со мной.
– Как самочувствие?
– Мне холодно, – сказала она. – Ты не против?
– Конечно, нет. Мне и самому холодно.
Лежа на боку, она обхватила меня рукой, натягивая свой расстегнутый спальник поверх нас обоих, словно стеганое одеяло. Она еще немного поерзала, устраиваясь головой у меня на груди.
– Это стандартная внепространственная процедура.
– Ясно.
Теперь, когда она прижималась ухом к моей грудной клетке, я был уверен, что стук моего сердца звучит для нее так же громко, как для меня самого.
– Так и есть.
– Я же не спорю. – Выпростав руку из своего спальника, я обнял ее за плечи. – Вот. Кажется, так я лучше понимаю эту самую процедуру.
Я почувствовал, как сквозь ее тело пробежала легкая дрожь смеха.
– Похоже, да.
Через несколько секунд касаний кончиками пальцев и оглушительного сердцебиения она тихо произнесла:
– Можно, я кое‑что тебе скажу?
– Да, конечно.
– Вообще‑то это совет. Я смущаюсь, поэтому шепну тебе на ухо, – Скаут вытянулась и заерзала, пододвигаясь к моему уху и таща за собой край спальника. – Вот так. – Крошечные, микроскопические отзвуки, слетающие с ее губ, вились вокруг произносимых шепотом слов. – Тебе следует знать, что, если девушка раздевается перед парнем, это обычно что‑то означает.
Кто‑то обронил мне на грудь ящик с петардами. Они взвились кверху и осыпались разноцветными сполохами.
– Да ну?
– Ну да.
Ее губы прижались к моему уху в легчайшем из поцелуев. У меня отвисла челюсть. Скаут посмотрела на меня.
– Урм… – прошептала она.
Я поцеловал ее.

22
Тетрисовская брешь в кирпичной стене

Открыв глаза, я увидел, что через потолок склада бьют солнечные лучи. Воздух покалывал холодом, но небо было синим и чистым.
Скаут, одетая в свои камуфляжные штаны и мой огромный для нее голубой джемпер, раздувала костер.
Я думал о том, каково было осязать пальцами ее кожу, о ее боках и бедрах. О том, как ее влажные черные волосы падали ей на лоб, щеки и нос, о ее дыхании, о звуках, которые она производила губами, сдувая прядь с глаз. Эти мысли кололи меня горячими иглами.
– Уже почти полдень, – сказала она, заметив, что я ворочаюсь.
Ерзая под обоими нашими спальниками, я привел себя в сидячее положение.
– Спасибо, что дала поваляться.
– По‑моему, это было необходимо.
Выстроив новый вигвам из дерева и бумаги, Скаут дула в самую сердцевину присыпанных белым пеплом углей. Некоторое время я за ней наблюдал.
– Итак, – сказал я, – что теперь?
– Ну а вот это зависит от того, о чем ты говоришь. Если ты спрашиваешь о нашем путешествии, то мы потеряли добрых четыре часа, но все же можем управиться, если как следует поднажмем.
– О чем я говорю? О чем… – Я снова повалился навзничь. – Ну, о том… Как тебе было?
– Ты имеешь в виду ночью?
– Да.
– В смысле – что мы с тобой переспали?
– Ну да.
– Хм…
– Хм?
Что, черт возьми, означает это самое «хм»?
Некоторое время Скаут возилась со своим костром, словно хирург над пациентом. Я пытался придумать, как возобновить разговор, когда заметил, что она краснеет. Скаут и в самом деле краснела.
– Когда я была маленькой…
Я поднял взгляд. Скаут сильно подула на угли, поворошила оперяющийся огонь палкой.
– Когда я была маленькой, лет семи или восьми, я очень сильно хотела одну игрушку. Вообще‑то это была такая научная игра…
– Научная игра?
– Перестань, Сандерсон. – Еще одно колдовское движение над огнем. – Так или иначе, я все выяснила, и получилось, что если бы я смогла копить свои карманные деньги на протяжении шести недель, то мне их хватило бы. Но когда ты ребенок и по‑настоящему чего‑то хочешь, хочешь очень‑очень сильно, так хочешь, что не можешь как следует ни спать, ни есть, то шесть недель равны вечности. Так что я ее украла.
– И тебя поймали?
– Нет, но мне было ужасно стыдно, что я украла эту игрушку, и я потеряла к ней интерес. Она не доставила мне ни секунды радости, ничего не было, кроме чувства вины. В конце концов я бросила ее в речку, с моста.
Я улыбнулся.
– И это я слышу от девушки, которая коллекционирует ноутбуки?
– Дело в том, что… пойми, это вроде притчи, да? Я пытаюсь сказать, что не делаю чего‑то, если на следующий день придется почувствовать себя полным дерьмом.
Я подумал над ее словами.
– Ты хочешь сказать, что я не полечу с моста?
– Ты не полетишь с моста. – Скаут робко улыбнулась. – Если только я сама не полечу…
– Скаут, ты никогда не полетишь с моста.
Что‑то в интонации, с какой я это сказал, вынудило ее оставить костер в покое и повернуться, чтобы пристально на меня посмотреть. Из‑за этого у меня возникло чувство, что я и сам внимательно себя разглядываю.
– Никогда?
– Никогда.
– Откуда ты знаешь?
Что‑то меня подбивало – скажи ей. Скажи, что почувствовал, когда впервые ее увидел, скажи о татуировке на ее большом пальце, о том, как твои руки в точности знали, когда и где к ней прикасаться, как вам обоим удалось с самого первого раза так приладиться друг к другу. Она должна думать о том же. Прямо сейчас она сама об этом думает: это, мол, словно бы… «Стоп, – сказал я себе, – не сегодня».
– Я это просто чувствую, – сказал я.
Она прикинула мои слова на вес.
– Ты это просто чувствуешь? Ты знаешь это в своем сердце? Вроде этого?
Она пыталась дразниться, но позади иронии так и выпирало любопытство, вопрос был слишком честным, и его честность сводила шутливость на нет.
– Да, в самом деле, – сказал я. – Очень даже похоже.
Скаут кивнула, как кивают друг другу шахматисты.
– Хороший ответ.
– Слушай, глупо с моей стороны об этом спрашивать, но – у тебя нет такого же чувства?
Она снова принялась ворошить свой огненный вигвам.
– Господи, – сказала она в него. – Он тоже хочет сделаться одним из нас.
Она метнула в меня этой своей острой улыбочкой, меж тем как из костра начали разматываться первые клубы дыма.
Двадцатью минутами позже, после черного кофе и хлеба, а также банки тунца для Иэна, мы почти упаковали свой лагерь.
– Скаут, когда ты говорила, что не бросишь меня с моста, – ты говорила всерьез?
– Да.
– Без обмана?
Она посмотрела на меня, прежде чем надеть свой рюкзак.
– Да, – сказала она. – Без обмана.

* * *

Этот день протянул перед нами еще одну последовательность туннелей и лазов, лестничных колодцев и обширных пустынных пещер. Мы по очереди несли Иэна, обмениваясь шутками, случайно‑преднамеренно соприкасались костяшками пальцев таким образом, что после этого брались за руки на манер «я об этом промолчу, если ты ничего не скажешь», шагами покрывая и разговорами коротая расстояние под шипящими лампами дневного света.
Мы остановились, чтобы наполнить свои бутыли водой, хлеставшей из трубы главного контура водоснабжения, – водой, которая пенилась и с грохотом неслась в промышленный резервуар, частично закрытый. Стоя на самом краю, мы поцеловались, и Скаут сказала, что это наименее романтичный водопад на планете.
Темнота, когда мы в нее вошли, сменила свою возвещающую о конце света резкость на нечто интимное, близкое и неизбежное. В глубоком хранилище, заваленном надувными пляжными матрасами и устаревшими путеводителями, мы выключили свои фонари и снова целовались и касались друг друга. Материя, волосы, кожа, кончики пальцев, ладони и рты. Невидимый твердый пол. Пуговицы, дыхание и звуки.
И каким‑то образом, даже при всем при этом, нам удалось продвинуться вперед.
Мы прошмыгнули по служебному коридору за раздевалками в универмаге, прошли через подземную автостоянку и спустились в кладовую закусочной, чтобы пополнить запасы еды.
– Чего я не понимаю, – сказал я, пока Скаут загружалась венскими булочками и чиабатами, – так это почему мы не могли спуститься во внепространство позже. Например, здесь.
– Просто так уж оно устроено. Ты знаешь, что схема лондонского метро не соответствует указанным над ней улицам?
– Да.
– В общем, это что‑то наподобие того. В любом случае, ты же не хочешь сказать, что предпочел бы перепрыгнуть через последние сутки, правда?
– Нет, – сказал я с улыбкой. – Определенно не хочу.
– Вот и хорошо.

* * *

Ранним вечером мы устроили малый привал, восседая на своих рюкзаках и передавая друг другу бутылку с водой. Иэн стучал лапой в дверцу своего контейнера. Он стал склоняться к мысли, что совсем неплохо выбираться наружу и все вокруг обследовать всякий раз, как мы останавливаемся, но была одна проблема. Иэн не испытывал ни малейшего интереса к нашему расписанию и запросто мог прошляться целый час неизвестно где.
– Нет, – сказал я ему, – мы просто присели на минутку. Но в следующий раз ты сможешь сделать все, что захочешь.
Два больших зеленых глаза излучали на меня презрение сквозь проволочные прутья контейнера.
– Как продвигаемся? – спросил я Скаут, передавая ей бутылку с водой.
Она оторвалась от своего красного блокнота.
– Неплохо. В конце этого коридора должен быть доступ в подвал библиотеки. В следующий раз мы должны уже находиться там.
– Этого коридора? – Я огляделся. Проход, о котором шла речь, выглядел коротким и тусклым, больше похожим на тупик. – Ты уверена?
Скаут улыбнулась.
– Разве я до сих пор хоть раз ошибалась?
– Откуда мне знать? Мы пока что никуда не добрались.
Она встряхнула головой, поднимаясь на ноги.
– Прекрасно, вот что я тебе скажу. Сейчас пойду и все проверю. Ты оставайся здесь – нет, не беспокойся, – а я пойду и вдвойне, втройне уверюсь в том, что мы идем правильной дорогой. Как звучит, убедительно?
Я поднял брови в притворном удивлении.
– Погоди. Ты хочешь сказать, что у тебя еще нет уверенности?
Скаут надела на плечи рюкзак.
– Помолчи. Не доставай меня, Сандерсон.
– Я буду здесь! – крикнул я ей вслед, когда она устремилась вниз по проходу.
Она обернулась, чтобы погрозить мне пальцем, и исчезла в черноте.
Я еще немного попил, потом убрал бутылку с водой, поднялся и натянул на себя рюкзак. Проверяя карманы, чтобы убедиться, что все нужное при мне, я вдруг заметил красный блокнот Скаут, лежавший на полу возле стены. Я нагнулся, чтобы его поднять. Когда я его перелистывал, у входа в коридор снова появилась Скаут.
– Говорила я тебе, что мы на верном пути! – крикнула она. – Здесь пролом в кирпичной кладке, и он ведет к библиотечным хранилищам. Мы… Эрик, стой.
Скаут смотрела на меня.
– Нет, извини, я не… – Я протянул красный блокнот в ее сторону. – Ты оставила его на полу. Я не собирался читать. Я просто его поднял.
– Эрик.
– Хорошо, – я протянул назад руку с блокнотом, – я даже положу его обратно и сделаю вид, что никогда…
– Эрик, черт тебя побери, заткнись и не двигайся.
И я увидел, какое у нее выражение лица.
Сердце словно бы ударило меня копытом, издав «Бум!». Ошеломленный, я застыл, по‑прежнему простирая назад руку с маленьким красным блокнотом Скаут.
– Не оборачивайся, – спокойно сказала она. – Просто убери руку – очень, очень медленно.
Я начал украдкой, сантиметр за сантиметром, перемещать руку, но потом что‑то там появилось, тень быстро нарастающего движения в полу у меня за спиной, и мой взгляд метнулся в сторону и вниз. И тогда:

Отдернув руку, я бросился бежать, а мысленная воронка острых как лезвия зубов вырвалась из пола и с отчетливым звонким лязгом захлопнулась там, где полсекунды назад находились моя рука, плечо и голова.
– Людовициан! – крикнул я в ужасе, пробравшем до самых кишок, и что было сил оттолкнулся ногами от земли, а массивная идея вынырнувшей акулы обрушилась обратно вниз и под пол у меня за спиной, и ее приводнение вызвало ударную волну значений и мыслей, которая подхватила меня и бросила вперед и вниз, на бетон.
Вскочив на ноги, я хватаю контейнер Иэна за ручку, потом мчусь по направлению к Скаут.
Вместе со Скаут мы несемся по коридору.
– Сквозь стену, – кричит Скаут, – сквозь дыру в стене!
– Господи! – Идея пола вздымается из‑под наших ног раскатывающейся накрененной волной. – Он поднимается, он опять поднимается!
Скаут ныряет сквозь тетрисовскую брешь в кирпичной кладке в конце коридора. Я следую за ней, затем меня дергает назад – контейнер с Иэном застревает в проходе у меня за спиной. Я выворачиваю запястье, сильно дергаю, после чего ящик со скрипом протискивается сквозь выступы известкового раствора и раскрошенного кирпича, а инерция посылает меня задом наперед и кувырком вслед за Скаут.
Я приземляюсь на мощенном плитами полу, с контейнером Иэна сверху.
– Шевелись!
Подняв взгляд, вижу падающий на меня книжный шкаф, перекатываюсь, выталкивая Иэна с траектории падения, а шкаф меж тем падает, вытряхивая книги в твердых переплетах, разбиваясь о стену и погребая брешь, сквозь которую я только что пробрался, под расщепленным деревом и беспорядочной грудой книг.
С другой стороны стены доносится глухой звук тяжелого удара.
Груда книг двигается с места.
Потом из‑за упавшего книжного шкафа проталкивается Скаут и встает надо мной, вся бледная и потная.
– Боже, прости, мне надо было… Эрик, господи, да что с тобой?
Но я уже поднимался на ноги, хватаясь за ручку контейнера.
– Эй‑эй‑эй, – сказала она, останавливая меня и кладя мне руки на плечи. – Мы в безопасности, в безопасности. Он не может сюда явиться. Оглянись вокруг. Ну давай, Эрик, приди в себя.
Ничего не соображая, я шарил по сторонам застывшими от ужаса глазами.
Мы находились у края затененных стеллажей книгохранилища огромной библиотеки. Я снова посмотрел на Скаут.
– Видишь? Все в порядке, – сказала она. – Книги. Все эти книги означают, что он не сможет сюда явиться, не сможет отыскать к нам дорогу. – Она обвилась рукой вокруг моей талии, наполовину меня поддерживая. – Давай отойдем подальше от края, просто чтобы не сомневаться.
– Твой блокнот, – сказал я, все еще находясь где‑то вне самого себя. – Я потерял твой блокнот.
– Это не имеет значения, глупый. Нам все равно уже рукой подать до цели.
– Я думал, что до завтрашнего дня он не сможет снова нас отыскать.
– Я тоже. Давай найдем какое‑нибудь местечко, чтобы как‑то прийти в себя.
– Черт возьми!
– Как там кот?
Пребывая в оцепенении, мы выгрузили свои пожитки и какое‑то время сидели молча, прислоняясь спиной к полке с толстыми томами географических атласов. С Иэном все обстояло хорошо – он был напуган и сердит, но оставался в полном порядке. Пороптав несколько минут, он повернулся к нам спиной и притворился, что уснул.
– Вот черт! – сказал я.
Скаут кивнула, глядя прямо перед собой.
Три‑четыре минуты мы сидели тихо и неподвижно.
– Скаут?
– Хм?
– Ты сказала, что у тебя есть сестра. Может, расскажешь мне о ней?
– Зачем?
– Просто чтобы я перестал думать об акуле.
Скаут посмотрела на меня.
– Прости, – сказал я. – Я не собирался…
– Нет, ничего страшного. Возможно, это неплохая идея – поболтать. Это Полли. У меня есть сестра по имени Полли. Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала?
– Просто… что угодно. Какая она?
Скаут подумала.
– Она – плохая девчонка. Пьет всякую молодежную дрянь, носит юбки до пупа, бегает на танцульки… В общем, юная стервозина.
– В самом деле?
– В самом деле. – Она рассеянно улыбнулась. – Знаешь, если мне когда‑нибудь приходилось пробираться в дом поздно ночью, я вынуждена была красться на цыпочках мимо ее комнаты, чтобы добраться до своей, потому что если она меня слышала, то подсовывала мне под дверь записку – «Пять фунтов, или я расскажу папе, когда ты сегодня пришла домой».
– Что ж, она нашла быстрый способ разбогатеть!
– Да, вымогательство чистой воды. Шантаж – чтобы на белый сидр хватало. Однажды она умудрилась вляпать меня в такую неприятность, что я пропустила большую поездку за город на выходные в честь окончания учебного года, которую мы с друзьями планировали целую, целую вечность. И сделала она это нарочно.
– И как же ты ее ставила на место?
– Почему ты думаешь, что я ее как‑то ставила на место?
– А разве нет?
Скаут улыбнулась.
– Валяй, выкладывай, – сказал я.
– В ее классе по геометрии был один парнишка, которого она совершенно обожала. Звали его Крейг, и он попросил отпустить ее с ним на вечеринку. Она по нему сохла сотню лет, вела тайный дневник, писала стихи…
– И ты показала ему этот дневник?
– Нет, я сказала ему, что она – гермафродит. И что с этим ничего не поделаешь. Такая уродилась!
Звук нашего смеха покатился вокруг пыльных книжных полок, устремляясь по бетонному полу наружу.
– Вот это на самом деле ужасно!
– Ладно уж, на самом деле ужасна была она сама. – Секундная пауза. – Была. – Взгляд Скаут упорхнул от меня. – Здесь, внизу, трудно уследить за временем. Теперь ей уже восемнадцать.
– Прости, – сказал я после долгого молчания.
– За что? – Скаут, отвернувшись от меня, поправляла лямки своего рюкзака, так что лица ее я не видел. – Что ты такого сделал?

* * *

Стеллаж за стеллажом, лестница за лестницей пробрались мы к глубочайшему основанию библиотеки, к помещению со старыми мигающими лампами и бесконечными полками с книгами, вышедшими на переломе веков и стоящими здесь в пыли и старомодном порядке.
– Смотри.
– Что такое?
Я поставил на пол контейнер с Иэном и подошел туда, где опустилась на корточки Скаут.
Она передала мне свою находку – оторванный уголок газеты, с одной стороны наполовину покрытый выписанными шариковой ручкой буквами с завитушками. Что‑то вроде формулы.
– Мы приближаемся, – сказала она.
– Это писал Фидорус?
– Да, это его почерк.
Я уставился на клочок бумаги, ведя большим пальцем над маленькими синими буквами, чтобы почувствовать тот необычайно легкий нажим, с которым писала его ручка.
– Мы что, управимся сегодня?
– Думаю, да, – сказала Скаут, снова устремляясь в путь между стеллажами. – Мы можем оказаться там в пределах часа. – Оглянувшись, она просияла улыбкой. – Если ты будешь хорошим мальчиком и разберешься с картами.
– Разберусь с картами?
– Идем.
Несколькими минутами позже мы нашли еще один обрывок газеты, потом еще и еще. Мы шли по следу из словесных крошек среди пирамид из старых книг и по пыльным лестницам опускались еще глубже в недра книгохранилища. Книги внизу были даже еще более старыми – мрачные колонны вылинявших серых и красных кожаных переплетов. Я представил полк Британской империи, застывший на плацу и забытый там на века. Когда мы спустились ниже, ветераны постарели – это была уже армия Веллингтона, с корешками в осыпающейся позолоте, а дальше стояли гвардейцы времен Реставрации с узорами на переплетах ручной выделки. Через некоторое время книги вообще исчезли, уступив место рукописям, скрепленным истлевшими шелковыми завязками.
– Скаут, где мы, черт побери?
– Ничего не трогай, – вот все, что она сказала откуда‑то сверху.
Бумажный след привел нас к горе бумаг, возвышающейся в тусклом закоулке среди стеллажей. Она была сложена из газет, журналов, огромных полос обоев, из товарных чеков, инструкций к бытовой технике, тетрадных листов, страниц, вырванных из дневников, из гроссбухов, из фотоальбомов. Тонны бумаги, и вся она, вплоть до каждого клочка, была покрыта завитками синих, черных, зеленых и красных слов, написанных шариковой ручкой.
– Черт побери, – сказал я.
Скаут сбросила рюкзак и принялась разглядывать эту кучу бумаг. В конце концов она уселась и начала зачерпывать, поднимать и отбрасывать в сторону страницы.
– Что ты делаешь?
– Подойди, тогда увидишь.
Она толкнула кипу старых автомобильных журналов, и те заскользили и рассыпались, словно колода игральных карт. За ними оказался стул. Видны были только две задние ножки и спинка, все остальное было скрыто и погребено, вдвинуто прямо в газетные пачки.
– Не понимаю.
– Опустись на колени и посмотри.
Я сделал, как она сказала. Увидел маленький темный туннель, окаймленный сиденьем и задними ножками и уходящий в недра кургана. Я поднял на нее взгляд.
– Шутишь?
Скаут улыбнулась, наклонилась и поцеловала меня в лоб.
– Нет, – сказала она. – Туда‑то мы и направимся.

23
Рукописный мир

Поставив между собой контейнер с Иэном, мы сидели на корточках у края бумажной кучи, все вместе глядя в глубокий туннель.
– Хорошо, – сказала Скаут, – поползем, как и прежде. Привяжем рюкзаки веревками, я буду толкать Иэна перед собой, а ты будешь ползти следом с картой в руках. Все понятно?
– Да, только я не знал, что у нас есть карта.
– Что ж, мой сладкий, тебе придется меня слушаться. Если что не понятно – спрашивай.
– Знаешь, временами ты меня раздражаешь.
– Теперь тихо.
Мы сняли куртки и впихнули их в рюкзаки. Затем взяли веревки, и каждый привязал веревку к своему рюкзаку, обмотав конец вокруг пояса, чтобы они тащились вслед за нами в туннеле, когда мы поползем. Скаут воспользовалась бинтом, чтобы накрепко привязать свой фонарик на ящике Иэна. Она порадовалась результату своих усилий, но Иэн – даже после целой банки тунца с сахарной кукурузой – выглядел не слишком‑то довольным перспективой того, что его будут толкать первым в маленькую черную дыру.
– Прости, – снова сказал я ему. – Теперь уже недолго.
Он посмотрел на меня, давая понять, что, куда бы мы ни направлялись, было бы лучше, если бы там оказалось побольше радости для котов.
– Ладно, солдат, – сказала Скаут, меж тем как ее ладони скользнули по моим бедрам. – Готов выполнить приказ?
– Урм.
Она улыбнулась.
– Все будет хорошо. Выглядит куда хуже, чем есть. Ползи на локтях и отталкивайся коленями и носками ботинок. Не торопись, старайся держать руки поближе к себе и не касаться сторон. Туннель ведь проделан всего‑то в бумаге.
– Ясно!
– Что еще? Да, наверное, будет лучше, если ты достанешь свой фонарик, прежде чем туда влезешь, он тебе понадобится, чтобы читать карту. Если тебе потребуется остановиться, крикни мне – только не очень громко, – и мы остановимся. Договорились?
– Договорились. Но может, ты дашь мне эту карту?
– Да. – Скаут, порывшись в набедренном кармане своих камуфляжных штанов, извлекла с полдюжины маленьких листков бумаги. – Если мы находимся у нужного нам туннеля, а я думаю, что это так, тогда нам понадобится… вот эта.
Сложенный вчетверо листок, который она мне дала, был размером с маленький конверт для поздравительной открытки.
– Это она?
– Говорила же тебе, что все будет просто, – сказала она, а потом снова опустилась на колени и принялась осторожно маневрировать контейнером Иэна, под углом вталкивая его в дыру.
Я развернул листок. Он был совершенно пуст, если не считать слова «Тира».
– Эй, здесь ничего нет.
– Что? Ничего?
– Только слово, «Тира».
– Да, это и есть карта. Мы начинаем у основания «Т», и нам надо попасть в дужку буквы «а». Справишься?
Я снова посмотрел на бумагу.
– Справлюсь, – сказал я.

* * *

Внутри туннеля стоял запах, похожий на тот, которым бывают пропитаны страницы какого‑нибудь романа Чарльза Диккенса в букинистической лавке: запах тронутой желтизной бумаги и старой типографской краски. Этакий застоявшийся спертый дух.
Мой фонарь отбрасывал белое кольцо света на дно рюкзака Скаут, который рывками продвигался через туннель впереди меня, заполняя собой чуть ли не все пространство. Я направлял луч на стены туннеля, и кольцо света вытягивалось и распарывалось тенями от выступающих страниц и не до конца выровненных кип; это было целым причудливым миром печатных и рукописных слов, каким‑то образом сохранившихся в тесном черном пространстве. Я толкал себя вперед носками ботинок, держа ноги как можно ближе одну к другой, и дюйм за дюймом продвигался по туннелю, ерзая бедрами и локтями. При этом, касаясь рук, спины и задницы, шелестели случайные бумажные листы. Все, решительно все было испещрено словами на разных языках. По мне слегка ударяли или же подминались под моими запястьями отдельные клочки, покрытые тем, что я смутно распознавал как французский или немецкий язык, греческие или русские буквы, староанглийский с длинными «f» вместо «s», китайские или японские иероглифы. Имелись также химические формулы, числа, аббревиатуры. Английские тексты, попадавшиеся мне, казались бессмысленными. «…одновременное рассмотрение двух сопряженных переменных (импликация и отсутствие нагнетания или же люмен вершинного понятия и время для движущейся концепции) влечет за собой понижение точности счисления…» или «…продолжительность аплодисментов пропорциональна очарованию трели щегла…»
Я пытался отвлечься и не читать попадавшиеся мне отрывки предложений, дрожащие в проблесках фонарика, и думать только о медленном, дюйм за дюймом, продвижении вперед вслед за шуршащим рюкзаком Скаут.
Ее рюкзак остановился.
– В чем дело?
Скаут впереди что‑то сказала, но я не разобрал слов.
– Что?
– Перекресток «Т». – Ее голос звучал сдавленно и приглушенно. – Мы движемся правильно.
Я умудрился развернуть листок, который она мне дала, и направил на него фонарь. «Тира». Рюкзак Скаут снова начал двигаться, и я пополз следом. В точности как она сказала, наш туннель вскоре соединялся с другим, шедшим слева направо. Я преодолел разрыв между собой и рюкзаком Скаут и, как мог, пособил ей, заворачивая его за тесный угол. Меня ужасала мысль о том, что мой собственный мешок может застрять и я окажусь в западне – в поперечине «Т».
К счастью, когда настало время, то позади себя я ощутил лишь слабое сопротивление. Преодолевая его, я тянул свой рюкзак очень, очень осторожно, и с шуршащим трепетанием легкого бумажного мусора он обогнул угол без каких‑либо осложнений.
Новый туннель оказался немного выше и шире старого, и через несколько минут ерзанья я обнаружил, что время от времени могу перемещаться на четвереньках. Скаут, должно быть, поползла таким же образом, потому что ее рюкзак стал двигаться быстрее. Довольно скоро туннель делал закругленный поворот на девяносто градусов вправо.
– Эй, то ли я спятил, то ли мы направляемся…
– Вниз, да.
Пол со слабым уклоном уходил вниз, но потолок оставался на прежнем уровне. В результате пространство, где можно было только ползти, стало пространством для перемещения на четвереньках, затем пространством, в котором можно было передвигаться на полусогнутых, и наконец узким пространством для ходьбы. Я остановился, чтобы поднять свой рюкзак, затем бочком подался вперед между стен, сделанных из беспорядочно штабелированной разнокалиберной бумаги. Скаут впереди сделала то же самое. Я видел, как луч ее фонаря, исходящий из контейнера Иэна, отпрыгивал от кип бумаг, уходя в черноту.
– Эта штуковина чертовски огромная.
– Поразительно, правда?
– Наверное, потребовались годы, чтобы все это уложить. И эти слова…
Я посветил фонарем на стену перед собой. Каждая свободная страница – насколько я мог судить, вообще каждая из страниц, образующих весь туннель, – была сплошь исписана шариковой ручкой.
– Единственное слово, о котором нам сейчас надо беспокоиться, – то, что на карте. Ты продолжаешь следить, где мы находимся?

Я развернул листок и снова уставился на слово «Тира». Представил себе, как выглядит маршрут, который мы на данное время прошли, –

затем пальцем провел по «переходу» от «Т» к «и».

– Думаю, мы находимся в вертикальной палочке «и», – сказал я, удивляясь, как обыденно это прозвучало.
– Отлично, – сказала Скаут, пускаясь впереди меня в путь.
– Отлично, – эхом отозвался я, снова глядя на карту.

* * *

Мы добрались до верхушки буквы «р». Там оказалось помещение с желтой сводчатой крышей, сделанной из телефонных справочников. Другие телефонные справочники были уложены вдоль стен. Сами стены были выстроены из более прочного материала, чем прежде, – главным образом, из книг в твердых обложках с редкими вкраплениями экземпляров в обложках мягких – словарей, хрестоматий, которые были уложены по всем правилам каменной кладки. Посреди комнаты стояли простой деревянный стул и письменный стол, и все пространство освещалось единственной яркой лампой, висевшей на длинном шнуре.
– Ну и ну, – сказала Скаут, останавливаясь у стола и глядя на купол над головой. – Похоже на часовню. Подойди посмотри сам.
Я прислонил свой рюкзак к столу, потом присел на его край.
– С ума сойти.
Уловив интонацию, с которой я это произнес, она спросила:
– С тобой все в порядке?
– Не знаю.
Она уселась рядом со мной на стол и с секунду на меня смотрела, прежде чем легонько подтолкнуть плечом.
– Выкладывай, в чем дело.
Я почувствовал, что меня разбирает беззвучный смех, как будто мне не хватает воздуха.
– Не думаю, чтобы мне доводилось видеть купола, сделанные из телефонных справочников.
– А‑а!
– Я имею в виду – для чего все это? Как такое вообще могло случиться?
Вытянув позади себя руки, Скаут медленно опускалась на стол, пока не улеглась на нем навзничь, устремив взгляд на свод.
– По‑моему, на самом деле это просто круто. Тебе надо смотреть на это именно так.
– О да, это круто. Но в этом есть что‑то ненормальное.
С минуту она оставалась неподвижной, затем села и скользящим движением обвила рукой мои плечи.
– Ты же знаешь, что это просто бумага.
– Это не просто бумага.
– Нет, просто бумага. Ты разве не делал иглу, когда был маленьким? Я вот делала, вместе с папой. Вырезаешь блоки из снега и складываешь их по кругу. Сначала большое кольцо, потом поверх него – кольцо чуть поменьше, а поверх него – еще меньше. После пяти‑шести колец получается маленькое иглу. Это вот – то же самое, только из телефонных книг. – Она ткнулась головой мне в шею. – На самом деле здесь ничего особенного нет.
Я посмотрел на нее.
– Скаут, с тем же успехом это могло быть марципановым домиком‑пряником.
Она широко улыбнулась.
– Что ж, технически это тоже возможно.
Я рассмеялся, на этот раз по‑настоящему.
– Я так рад, что ты здесь.
– Приятно слышать.
– А ты, как видно, чувствуешь себя превосходно.
– Так уж я устроена – чувствую себя превосходно, пока не надоест.
Я кивнул.
– Я это так понимаю, – сказала она. – Подобные вещи случаются постоянно. Иногда события, о которых никто даже не думал, что они возможны, просто происходят, и все. Поначалу люди говорят: «Это невозможно» или «При моей жизни ничего подобного не случится», – а потом это просто становится фактом, событием истории. Подобные вещи становятся историей ежедневно.
– По виду не скажешь, но ты – умна.
– Через десять лет ты увидишь еще один купол, сделанный из телефонных справочников, или лабиринт с бумажными стенами, и тогда ты просто пожмешь плечами и отправишься искать лоток с мороженым.
– Через десять лет?
– Ну, – сказала она. – Почему бы нет?
– Спасибо. – Некоторое время я болтал ногами, глядя, как появляются и исчезают носки моих башмаков. Вот так мы и сидели рядом под куполом из телефонных справочников. – Можно тебя кое о чем спросить?
– Конечно.
– Что, по‑твоему, с нами произойдет?
Она посмотрела мне в глаза, и я почувствовал холод: безлюдные пляжи, терзаемые ветром, волны, снег, падающий в глубине леса, на голые черные деревья. Она убрала руку, которой до тех пор охватывала мои плечи, и снова стала разглядывать потолок.
– Честно?
– Да.
– Я думаю, что мы выветримся из этого мира, сотремся, как надписи на старых надгробных плитах заброшенного сельского кладбища.
Я продолжал болтать ногами, ничего не говоря.
– Вот что с нами произойдет, – сказала она. – Там, наверху, я уже почти умерла.
– Ладно, я‑то знаю, что ты – целая и невредимая. Если мое знание идет в счет.
Она не ответила. Слегка ошеломленный, я увидел, что она чуть не плачет. Глаза ее до краев наполнились слезами, которые она изо всех сил старалась сдержать.
– Знаешь, ты ведь мне не безразлична.
– Эй, все нормально. Я тебе верю.
Запрокинув лицо, она окинула меня взглядом искоса.
– Господи.
– С нами все будет в порядке, – сказал я. – Ну же, с нами все будет хорошо.
Я попытался обхватить ее рукой, чтобы притянуть к себе, но она не желала двигаться, оцепенев от внутренних рыданий, не отрывая взгляда от потолка.
– Эй, – сказал я. – Ну пожалуйста.
Я снова обхватил ее рукой, и на этот раз мне удалось притянуть ее к себе. Теперь она беззвучно рыдала мне в плечо.
– Иногда просто трудно разглядеть, что перед тобой. Но стоит только раз увидеть, позволить этому коснуться тебя, и, думаю, обратного пути уже нет.
Скаут неотрывно смотрела перед собой.
– Ну ладно, – сказал я, свинчивая колпачок с бутылки с водой. – Здорово, что мы так героически пробиваемся вперед, правда?
Она посмотрела на меня уже едва ли не с улыбкой.
– А у тебя тон переменился.
– Ну да. Я решил, что пора уже. Мы же почти добрались?
– Осталось пройти одну букву.
– Тогда, думаю, нам надо устроить небольшой привал, скажем на полчаса или около того, и привести в порядок мозги.
– Да?
– Да. Пока ты свои пять штук не заработала.
– А, – с улыбкой сказала Скаут, – мои денежки.
– Поразительно, но у тебя цвет лица восстанавливается.
Она рассмеялась влажным смехом.
– Это потому, что ты точно знаешь, что следует сказать девушке.
Я порылся в своем рюкзаке.
– С курицей или с ветчиной?
– Ух ты!
– Ну, так как?
– Давай – с курицей.
– Хорошо. Сейчас выпущу Иэна. Пусть пописает на какой‑нибудь журнал.

* * *

Иэн неторопливо вылез из контейнера и затрусил прочь, время от времени принюхиваясь к выложенным из книг стенам. – Слишком далеко не уходи, – сказал я ему вослед.
Его хвост слегка дернулся, давая мне понять, что я не имею права приказывать ему, как себя вести. Он исчез в книжном проеме.
Скаут испытывала что‑то вроде посттравматической опустошенности – она медленно жевала свой сэндвич, глядя в никуда. Решив, что будет лучше дать ей успокоиться, я уселся, прислонясь к стене.
Я взял верхний телефонный справочник из стопки и раскрыл его наугад. Рекламы фирм, обслуживающих свадьбы, чистящих ковры и портьеры, сдающих в аренду автомобили, обеспечивающих автобусные и железнодорожные переезды. Изображение женщины в модной шляпке, грузовика с логотипом транспортной компании, гитары, механизированной ванны с подъемником для инвалидов. Все вполне обычное. Скаут была права: это были просто «Желтые страницы» – привычные рекламы банального бизнеса, без единого следа записей шариковой ручкой, испещрявших в туннелях все вплоть до мельчайшего клочка. Просто обыкновенные справочники. Тот факт, что кто‑то использовал их, дабы сделать желтый сводчатый потолок, в конце концов, ничего на самом деле не означал. И сами туннели… Неужели невозможно создать лабиринт из уложенной в стопы бумаги? Пусть это ненормально, глупо, сопряжено с бесполезной тратой времени и сил, но все‑таки это – возможно.
Отложив телефонную книгу в сторону, я принялся за свой сэндвич.
Как все меняется за одни сутки, за двадцать четыре часа. Уставившись в пространство, я вдруг заметил, что на задворках моего сознания поднимается легкий плавучий обрывок какой‑то мелодии. Это заставило меня подумать о том, что расположенные в темных закоулках нашего сознания тайные вычислительные центры постоянно выполняют свои собственные секретные программы. Порой, возможно, нам удается уловить отзвук того, что там происходит, например эту мелодию, пробивающуюся к свету, или какую‑то фразу, или образ, или, может, просто настроение, легкое отражение чего‑то неясного, не понятого. Это чувствуешь нутром, а в яркий, четкий мир сознания это не попадает.
Я снова посмотрел на купол потолка, на Скаут, по‑прежнему жующую с отсутствующим видом.
Как я дошел до этого? Долгое время я был совершенно никем, ничем, а теперь вдруг оказался здесь, в этом странном месте. Превратился в искателя приключений и даже переспал с хрупкой и в то же время сильной девушкой, в мозгах у которой засела какая‑то штуковина. Где я нашел все это? Возможно, мне это послал настоящий Эрик Сандерсон, автор «Фрагмента о лампе». Может, я нашел его старый реквизит? Костюм летучей мыши, бронемобиль и все его остроты – и теперь расхаживаю в «чужих башмаках»? Или, возможно (просто – возможно), это было реальностью? Вот во что мне хотелось верить. Прежде я был чем‑то одномерным, чем‑то таким, что всегда ошибочно принимал за тень, но, может быть, переживание всех этих событий помогло мне обрести новые грани? Я гадал, что еще могло бы произойти здесь, внизу. Кем я мог бы стать, если бы все эти потери, неудачи прошли стороной?

* * *

– Кажется, я знаю, что это такое. – Да?
Я проследил наш маршрут по карте –

– Думаю, мы находимся в «а».
– Очень хорошо, – сказала Скаут с улыбкой. – Видишь? Я знала, что ты справишься.
Получаса, проведенного в тишине и спокойствии, хватило для того, чтобы холод в ее глазах растаял. Если не считать какого‑то легкого опасения, которое вполне могло мне и померещиться, Скаут снова была в форме. Плюс к этому, Иэн опять находился в контейнере, мрачнее грозовой тучи, а я только что продемонстрировал свои вновь приобретенные навыки в чтении карт. Насколько можно было судить, нашей команде удалось удержаться на курсе, и мы добрались до «а».
Помещение «а» выглядело немного меньшим, чем «р», и гораздо менее аккуратным – пол устилали смятые и покосившиеся кипы бумаг, исписанных шариковой ручкой. В точности как в «р», освещение здесь обеспечивалось единственной свисающей с потолка лампой, а стены были сделаны из книг в твердых обложках, уложенных, как кирпичи. Однако по большей части эта искусная работа была скрыта за кипами исписанной бумаги, наваленной у стен и доходящей до пояса или до плеч. Посреди комнаты стояла винтовая лестница, уходившая в потолок. Лестница была сделана из старых книг в кожаных переплетах, каждая из которых была размером с тротуарную плиту, и выглядела не слишком изящной, но функциональной и надежной. В самом верху лестницы, в шести или семи футах над нашими головами, находилось нечто вроде маленького уступа.
– Вот мы и дошли, – сказала Скаут, указывая на этот уступ.
– Это туда нам надо забраться?
– Это конец следа.
– А что там, наверху?
– Увидишь примерно через тридцать секунд.
Похоже, наше путешествие закончилось.
Я услышал шум. В темном углу комнаты со скользящим шуршанием рассыпалась стопа бумаги.
Скаут посмотрела на меня. Я посмотрел на Скаут.
– Что это такое?
Опуская распрямленную ладонь, она подала мне знак понизить голос.
– Там что‑то есть?
– Смотри, – сказала она, – вон там.
Рядом с рассыпавшейся стопой зашевелились бумаги. На мгновение они приподнялись, затем снова осели. Несколькими секундами позже это произошло снова, а потом мы увидели рябь – что‑то двигалось под нагромождением страниц, огибая край комнаты. Скаут уперлась рукой мне в грудь и одними губами произнесла: «Назад». Как можно тише мы стали пятиться к выходу.
– Нет, это не он, – сказал я. – Он же не может пробраться в…
– Есть здесь кто? – спросила Скаут.
Шуршащее движение под кипами бумаги прекратилось. Последовала дрожь. Холм листов и страниц стал куполообразно подниматься, словно пузырь. Затем со всплеском рассыпающихся бумаг наружу вырвался человек.
– Как вы сюда попали? – спросил этот человек, уставившись на нас.
Скаут глубоко вздохнула и уронила руки по бокам.
– Эрик Сандерсон, – сказала она. – Доктор Трей Фидорус.

24
Целитель языка

Я размышлял над выражением «семенной фонд».
Наверное, должны были бы существовать определенного рода садовники, которые время от времени навещали бы старых «книжных червей», чтобы приводить их в порядок, подрезать, формировать крону, потому что реальный доктор Трей Фидорус был диким, заросшим и спутанным, как заброшенный сад. Его густые темные с проседью волосы напоминали шевелюру Эйнштейна и торчали, как перья, в разные стороны. Одна шариковая ручка была зажата у него в зубах, две другие засунуты за уши, а еще несколько скрывались в колтунах волос, делая его голову похожей на пушистый кактус. Синие, черные, красные и зеленые шариковые записи покрывали тыльные стороны его ладоней, ползучими лозами обвивали запястья и предплечья, устремляясь к закатанным рукавам, которым тоже досталось. Скомканные листы бумаги торчали из карманов его черных брюк и покрытого пятнами изношенного халата. Выглядел он мелковатым, и было ему, вероятно, под семьдесят. Резкий свет единственной лампы слабо пробивался через его волосяную крону, из‑за чего создавалось впечатление, что ты смотришь на человека, разглядывающего тебя из глубины шкафа. Я заметил только, что лицо у него морщинистое и коричневое, как резиновый мяч, только гораздо более подвижное и живое. Оно напомнило мне одну из тех больших игрушек‑пружин, которые могут самостоятельно спускаться по лестнице, и у меня возникло чувство, что оно всю жизнь растягивалось выражениями ужаса, наслаждения, восторга и черт знает чего еще. Что до глаз, то я видел лишь пару больших очков в черной пластмассовой оправе, вроде тех, что Майкл Кейн носил в шестидесятые.
Доктор Трей Фидорус. Я и в самом деле его отыскал. Все, что я был в силах делать, так это смотреть на него.
Доктор вынул ручку изо рта и тоже меня разглядывал.
– Эрик Сандерсон. – В том, как он произнес мое имя, было что‑то грубое, что‑то такое, от чего меня покоробило. – Что ты здесь делаешь?
– Он ничего не помнит, – сказала Скаут, заводя руку мне за талию, просовывая большой палец под ремень и притягивая меня к себе.
– Не помнит? Совсем не помнит?
– Я нашла его, когда он пытался идти по Текстовому следу с востока на запад, но на деле от этого следа ничего уже не осталось…
– И с чего это ты решила, что я захочу его видеть?
– Куда же ему еще податься?
– Не имею ни малейшего представления.
– Ради бога, Трей. Он вернулся к вам за помощью, ему требуется помощь.
– Ему требуется помощь? И по этой причине ты, Скаут, притащила его сюда?
Безмолвная секунда, жирная и тяжелая, нависла над нами, как паук.
– Здравствуйте, – сказал я, не зная, что говорить, но отчаянно желая что‑то сказать, чтобы перебить это настроение, этот спор, которого я не понимал, но в самую сердцевину которого был в то же время вовлечен. – Здравствуйте, здравствуйте. Это я. Я и в самом деле здесь.
Фидорус метнул на меня сердитый взгляд.
– Сомневаюсь, Эрик, – сказал он, – потому что если ты – это действительно ты, то явиться сюда захотел бы в последнюю очередь.
Я заметил, что сделал полшага назад.
– Я не… – выдавил я, чувствуя, что в животе у меня ворочается что‑то твердое и тяжелое.
С самого начала я был занят поисками доктора Трея Фидоруса, этой легенды, этого отчасти мифа из моего далекого прошлого, единственного человека в мире, способного мне помочь. Только теперь я понял, что понятия не имел, кем на самом деле был этот человек. Какие отношения существовали между ним и Эриком Сандерсоном Первым. Я взялся за поиски совершенно неподготовленным.
– Я не… – повторил я.
– Но ты пошел на это, не так ли? Ты пошел, и ты сделал, и тебе было совершенно наплевать на…
– Прекратите, Трей, – сказала Скаут, и я снова почувствовал в ней эту силу, эту властность. – Он не помнит, что произошло. Он ничего не помнит. Он все это потерял. У него все забрали. Теперь он уже другой человек. Вы только посмотрите на него.
«Он не помнит, что произошло?» Но ей‑то откуда знать, что произошло? Скосив глаза, я на мгновение перехватил взгляд Скаут. Там снова был этот холод пустого пляжа. И что‑то еще, какое‑то другое чувство, которое я не вполне понимал, что‑то спрятанное за маской злости, напрягавшей ее лицевые мускулы. Чем бы оно ни было, она сморгнула это прочь, слегка сжав рукой ремень моих джинсов и одними губами произнеся слово «потом», при этом ни на миг не спуская глаз с доктора.
Старик был на грани того, чтобы взорваться. Его лицо исказилось гневом, пространство вокруг него уже всосало в себя воздух, как море, откатывающееся назад перед волной цунами, но потом все остановилось, он остановился. В самой сердцевине этой скороварки что‑то сломалось.
Фидорус стянул с лица свои очки в толстой оправе и тщательно протер их рукавом халата. Теперь, когда его злость улеглась, он устало защемил переносицу большим и указательным пальцами, прежде чем водрузить очки обратно.
– Ладно, – вот все, что он сказал тихим голосом.
– Хорошо, – кивнула Скаут.
Я решил, что мне лучше вообще ничего не говорить.

* * *

– Ладно, – снова сказал Фидорус, озираясь вокруг и словно бы впервые замечая, что стоит по пояс в бумаге. – Полагаю, ты потрясен?
Резкость из его тона ушла. Теперь он старался быть вежливым.
– Отчасти, – сказал я, заводя руку себе за спину, обхватывая ладонью пальцы Скаут и пожимая их.
Ее ответное пожатие придало мне сил.
– Вряд ли это самая совершенная из систем хранения документов, – Фидорус начал выбираться из осыпающегося бумажного тороса. От шума Иэн заворочался в своем контейнере. – И все же я придерживаюсь того мнения, что если мне понадобится найти нужную бумагу, то я ее найду. Обычно, однако…
Требовался какой‑то ответ. Я приподнял брови, надеясь, что поступаю правильно.
Доктор пробился через бумажные сугробы и теперь отряхивался.
– Обычно, однако, я ее не нахожу.
Я сжал пальцы Скаут.
– Доктор, – сказала Скаут, – можно нам?..
Где‑то над нами раздался приглушенный вой сирены.
Фидорус подпрыгнул, широко раскрытыми глазами уставившись в потолок.
Проследив за его взглядом, я оглянулся на Скаут.
– Что это?
– Мальки. – Старик вдруг весь насторожился, как встревоженный кот. – Мальки в системе. Скаут, вы вход в туннель за собой закрыли?
– Я об этом не подумала.
– Сейчас же сезон, они мигрируют. Все туннели должны быть закрыты.
– Что происходит? Господи, это людовициан?
– Нет, – сказала Скаут, – это мальки – мелкие концептуальные рыбешки. Сами по себе они безвредны, но если соберутся здесь в косяк, то могут привлечь внимание и более крупных рыб.
Доктор кивнул.
– И если им когда‑нибудь удастся добраться до исследовательского центра… Скаут, мне надо, чтобы ты вернулась и закрыла тот вход, которым вы воспользовались. И проверь заодно туннели Милос и Иос, вдруг они там просачиваются. Эрика я беру с собой.
– Я думаю, что Эрику лучше пойти со мной.
Я кивнул, поворачиваясь к Скаут:
– Я пойду с тобой. Если он где‑то там…
– Очень маловероятно. Даже если людовициан где‑то поблизости, то она будет в большей безопасности и вернется быстрее, если ты не будешь тащиться следом. Идем, время дорого; если слишком много мальков пробьется в туннели, мы никогда от них не избавимся.
– Он прав, – сказала мне Скаут. – Там я и одна прекрасно управлюсь, а здесь вам надо как следует поддерживать защитные сооружения.
– Защитные сооружения?
– Я все объясню, когда вернусь. – Потом, оборачиваясь к Фидорусу, она сказала: – Доктор. Прежде чем я…
– Хм?
– Мне надо попросить вас не терять времени…
– Думаю, что тебе надо попросить меня о многом, но, Дороти, прошу тебя, мы должны поскорее закрыть эти туннели. А уж о Железном Дровосеке я сам позабочусь.
– Это не смешно.
– О! – Через секунду вид у доктора сделался смущенным. – В самом деле? Меня иногда заносит.
– Перестаньте. Мне надо…
– Скаут, отправляйся в туннель. Пожалуйста.
Сирена продолжала завывать.
Скаут переводила взгляд с него на меня. Я беспомощно вскинул ладони – мол, решать тебе. Она успокоилась – видимо, пришла к какому‑то решению. Кивнув доктору, повернулась ко мне.
Внутри у нее опять был холод.
«Ты как?» – беззвучно спросил я.
Она блеснула легкой, сухой улыбкой, потом сунула руку мне в карман и взяла фонарь.
– Здесь с тобой все будет в порядке. Я вернусь быстро.
Я едва успел сказать: «Хорошо», как она отвернулась и стала пробираться сквозь бумаги.
Она ушла, и я ощутил внутри себя глухой удар, как будто поезд подскочил на стыке рельсов.
– Пошли, – Фидорус уже шел к винтовой лестнице. – Нам надо быть в центре управления. – Потом, повернувшись ко мне и увидев, что я поднимаю контейнер с Иэном: – Нет‑нет‑нет, свои вещи оставь. Возьмешь их позже.
– Это мой кот.
Доктор остановился, повернулся и недоуменно уставился на меня:
– У тебя есть кот?

* * *

Винтовая лестница привела нас к уступу, находившемуся прямо под потолком, и уступ этот оказался задней стороной полки высокого и широкого книжного шкафа. Сначала я подумал, что все книги были поставлены на эту полку задом наперед, то есть корешками внутрь, но потом вспомнил, что мы – и комната с бумагами, и словесные туннели, и все вообще – находимся за книжным шкафом, глядя на него сзади. Я старался сохранять равновесие, поднимаясь вслед за Фидорусом, держа в левой руке контейнер с котом, а правую вытянув на манер канатоходца, а Иэн все вертелся и вертелся в своем ящике, по‑видимому крайне недовольный тем, как исчезает внизу пол по мере того, как мы поднимаемся. Я его не осуждал, мне и самому было не по себе. Отсутствовавшие в центре полки книги образовывали достаточно широкую брешь, чтобы через нее можно было проползти, что и сделал доктор, неожиданно продемонстрировав удивительную для своего возраста гибкость.
– Быстрее, давай сюда ящик.
Я передал Иэна Фидорусу, затем сам протиснулся в проход вслед за ними.
Вскоре оказалось, что я ползу по красному ковру. Сирена здесь звучала громче.
Когда я поднялся на ноги, то подумал, что мы оказались в курительной комнате для джентльменов. Два зеленых кожаных кресла с подголовниками, настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром и висячей цепочкой выключателя, стол с графином резного стекла, а может, и хрустальным, наполненным темным – вероятно, крепким – напитком. За исключением дверного проема, расположенного прямо напротив, все стены были заставлены книжными шкафами. Или нет? Присмотревшись поближе, я не мог сказать, были стены заставлены книжными шкафами или же сами стены были сделаны из книг и красного дерева, а впоследствии в них прорезали вертикальные и горизонтальные плоскости, чтобы создать впечатление полок. Зебра белая с черными полосами или черная с белыми? Комната, казалось, балансировала на грани между одним и другим, готовая склониться в любую сторону.
Когда я пришел в себя, то увидел, что Фидорус выпустил Иэна из контейнера и оба они разглядывают друг друга посреди комнаты.
– А ты, должно быть, Тотошка, – сказал Фидорус.
– Мяу, – сказал кот в ответ.
Он посмотрел на меня, давая понять, что недоволен как воем сирены, так и этим старичком, нежданно‑негаданно вторгшимся в его кошачью жизнь.

* * *

– Косяки мальков любят обкусывать запятые и буквы старых шрифтов. Поначалу ничего серьезного… – Доктор быстро шагал, словно директор школы, опаздывающий на родительское собрание. Мне приходилось идти вприпрыжку, чтобы за ним поспеть. – Судя по моему опыту, – сказал он, – их особо привлекают длинные «в».
Иэн, постукивая коготками, возглавлял шествие, – прижав уши, бежал в той манере, в какой бегают коты, когда им не нравится, что люди быстро приближаются к ним сзади. Сам коридор разветвлялся налево и направо, появлялись двери, за которыми виднелись стеклянные витрины, где были выставлены на обозрение какие‑то предметы, но у меня не было времени как следует на них взглянуть, пока мы проходили мимо. В одном месте коридор уперся в обширное помещение, уставленное радиоприемниками, сотнями и сотнями радиоприемников, поставленных друг на друга штабелями, причем большинство из них были включены и настроены, а из других неслись помехи. С потолка опускалось на кабелях записывающее оборудование, вися над вершинами каждого штабеля.
– Что это такое? – спросил я у доктора, пробегая вслед за ним по извилистой тропинке между штабелями.
– Что?
– Для чего эти приемники?
– Для опыления, – сказал доктор.
Чем дальше мы шли, тем громче звучала сирена. Пространство казалось огромным. Наконец доктор нырнул влево, в ответвляющийся коридор поменьше, и через дверной проем прошел в комнату, наполненную компьютерами, экранами и микрофонами, с бесчисленными проводами и кабелями, исчезающими в потолке и произвольно извивающимися по всему полу.
– Нет, нет, нет, нет, нет. Идем дальше, – с этими словами Фидорус шлепнул ладонью по боку одного из компьютерных блоков.
Сирена ревела оглушительно. Фидорус снова шлепнул ладонью по компьютеру, потом сменил направление, лихорадочно проверяя и распутывая кабели, отслеживая их по всей длине, теребя розетки и порты. Сирена вдруг умолкла.
– А‑а. – Фидорус оторвал взгляд от группы розеток и разъемов. – Теперь туда. Идем‑идем, здесь от тебя никакой пользы, ведь так?
Я сделал несколько шагов в комнату. Доктор взобрался на коробку из‑под какого‑то оборудования, наполовину скрытую под проводами, затем нырнул, чтобы проверить монитор, неистово щелкая клавишами на ближайшей клавиатуре.
– Где же вы, где вы?.. Нет. – Он повернулся и, хватаясь за край стола, двинулся к другому дисплею. Тук, тук, тук. Тук‑тук‑тук‑тук‑тук. – Не то… Ах да. Вот вы где. – Он посмотрел на меня. – Косяк мальков в Тире. Подойди к этой панели, нет, вот к этой, здесь.
Я пересек комнату, пробираясь среди проводов и кабелей, перешагивая через разобранные серверы и жесткие диски.
– Теперь так. Когда я скажу, ты должен нажать на CONTROL, ALT и DELETE вон на той клавиатуре. Понял?
– Что вы собираетесь сделать?
– Я спросил: ты понял?
– Простите, – сказал я. – Да, я понял.
– Хорошо, – Фидорус разместил свои пальцы на двух разных клавиатурах. – Давай.
Я нажал на клавиши.
Одна‑единственная резкая нота зазвучала в динамиках. Я чувствовал, как она вибрирует у меня во внутренностях, твердая и всепроникающая.
– Медиальная «си»! – прокричал доктор, перекрывая шум. – Для них это чересчур, выбрасывает их прочь из…
Звучание ноты прекратилось.
– …туннелей! – провопил доктор, врасплох застигнутый тишиной. – Это выбрасывает их прочь из туннелей, – сказал он снова, на этот раз тихо, стараясь полностью собой овладеть.
Я кивнул, убирая пальцы с клавиатуры.
Доктор посмотрел на свой экран, нажал на несколько клавиш.
– Вот так. Думаю, этого было достаточно.
– Отлично, – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно.
Фидорус мельком взглянул на меня, затем переключил внимание на свой монитор и начал над чем‑то колдовать. Я стоял возле клавиатуры, перед которой он меня поставил, постепенно понимая, что наш разговор завершен, что он вообще больше не собирается со мной говорить. Все выглядело так, словно эти чрезвычайные обстоятельства позволили Фидорусу отодвинуть в сторону какие‑либо разногласия, имевшиеся у него со мной, Эриком Сандерсоном Первым. Теперь кризис миновал, мы снова оказались в самом начале, и не было рядом Скаут, которая могла бы сдвинуть дело с мертвой точки. Зародилось неловкое молчание. Плотная напряженность зависла в воздухе, словно бы эта комната была субмариной, погружавшейся ниже, ниже и ниже, туда, где под давлением начинает прогибаться корпус. Доктор щелкал клавишами, поворачивался к другой клавиатуре, набирал что‑то еще, и все это – не поднимая головы. Я переминался с ноги на ногу, желая оказаться в каком‑нибудь другом месте.
– Так для чего здесь все это оборудование?
Задав этот вопрос, я почувствовал себя крайне глупо. С секунду я думал, что он не ответит.
– Это моя работа. – Тук, тук, тук‑тук‑тук, тук. – Здесь я ввожу в обиход языковые вирусы, которые создаю.
– Языковые вирусы?
Тук, тук, тук‑тук, тук, тук, тук‑тук‑тук‑тук‑тук…
Фидорус театрально вздохнул и поднял голову. Я увидел на его лице гнев и разочарование. Ему хотелось накричать на меня. Я просто видел, как разные эмоции копошились на его гуттаперчевом лице, как мыши в лабиринте, затем все они исчезли в всклокоченных волосах и баках. Он медленно выпрямился и снова заговорил своим вежливым учительским голосом.
– Все это оборудование по‑новому профилирует электронную почту, сетевые сайты, голосовые сообщения и даже радиопрограммы. Я встраиваю в них свои вирусы и посылаю обратно, чтобы иметь возможность отследить результаты. «На склоне дня». В настоящее время этот мой вирус в Соединенном Королевстве особенно заразен.
– Вы хотите сказать, что изобретаете фразы?
– Фразы, слова, произношения, аббревиатуры. И не просто изобретаю: я управляю ими. Посмотри.
Я стал пробираться вокруг стола, перешагивая через оборудование, провода и трубы, чтобы получить лучший обзор.
На столе рядом с тем, за которым работал Фидорус, маленький телевизор прокручивал новостной репортаж о тропической буре в подключенный к компьютеру микрофон. В компьютере была установлена одна из тех программ, что осуществляют набор под диктовку, и она вроде бы пыталась переводить звуки в слова, создавая строку за строкой из слов, вторящих шуму волн. Раздался удар грома, и на экране большими буквами появилось: «УПС!»
– Для чего это все?
Едва спросив, я уже об этом жалел. Но все обошлось, доктор был так захвачен собственными идеями, что даже не подумал обидеться.
– Для чего это все? Для чего? Хм. – Доктор уселся на демонтированный жесткий диск и уставился на монитор. – Я создаю искусственные языковые вирусы, чтобы понять, как возникают настоящие. Моя работа позволяет мне распознавать ранние симптомы их появлений и предсказывать будущие опасные эпидемии. Языки, знаешь ли, могут болеть, могут умирать. Кроме того, существуют мутации. – Фидорус в последний раз окинул взглядом экран с текстом о буре, затем двинулся к следующему столу, где другой компьютер обрабатывал звуки торжественных государственных похорон. Какое‑то время он повозился с настройками. – Ты замечал, что слово «макинтош» полностью изменило свою семантику? Я далек от того, чтобы пытаться мешать успешному эволюционному развитию, если таковое имеет место, но грустно видеть, как старая форма становится пустой оболочкой и прежний смысл вымирает.
– Как вид, занесенный в Красную книгу? – неуверенно спросил я.
– Да, как вид.
– Но вы же не изобретаете новых существ, подобных людовициану, правда?
– Нет, конечно же, нет. Людовицианы, францисканцы, люксогоны, – доктор опять возился с клавиатурой, – все это – концептуальные рыбы, эволюционировавшие естественным путем. Я вывел множество искусственных воспоминаний, но на самом деле все они не более чем одноклеточные организмы и редко когда проживают больше нескольких часов в природной среде. При этом они являются крайне полезными экспонатами, когда пытаешься понять более сложные организмы.
Я кивнул.
– А вам это удается?
– Да, до определенной степени.
– Понимаю. – Мной овладело неодолимое желание поговорить начистоту. – Доктор Фидорус, послушайте… Я хочу сказать, мне жаль, что я здесь оказался. Я не… что бы там ни произошло между вами и Эриком Сандерсоном, из‑за чего вы теперь испытываете ко мне такие чувства, я вас не знаю, я и его не знаю, но мне надо было сюда явиться. Я должен спросить у вас, существует ли какой‑нибудь способ остановить людовициана.
Фидорус оставил компьютер и смотрел прямо на меня.
– Существует? – повторил я через пару наполненных страданием секунд. – Я спрашиваю об этом у вас, потому что вы единственный человек, кому я могу задать такой вопрос.
На лице доктора отразилось внимание.
– Я единственный человек, кому ты можешь задать такой вопрос? А ключа у тебя нет, так, что ли?
Я почувствовал, что земля у меня под ногами накренилась.
– Что вы хотите этим сказать?
Фидорус повернулся обратно к своей консоли.
– Это меня не касается. Я тебе не отец, Эрик, и у меня уйма дел. Надо провести тесты, выполнить диагностические проверки, а ты, откровенно говоря, будешь мне мешать. Тебе следует вернуться в комнату отдыха.
– Нет. – Меня изнутри как будто что‑то ударило. – Нет. Мне потребовались месяцы, чтобы сюда добраться, и я не уйду из этой комнаты, пока вы не ответите на простой вопрос: есть ли способ остановить акулу?
Стоя ко мне спиной, доктор сказал:
– Почему ты спрашиваешь об этом у меня? Спроси у своей подружки.
– Что?
Я видел, как у него поднимаются и опускаются плечи. Наконец он обернулся.
– Ну хорошо. Вот тебе ответ, если ты на самом деле хочешь его услышать: представь себе, что ты бежишь от чего‑то огромного. Вообрази, что за тобой гонится существо с одним огромным разумом, населяющим сотни тел.
– Майкрофт Уорд?
– Да, Майкрофт Уорд. Вообрази, что ты спасаешься бегством от Майкрофта Уорда в страхе за свою жизнь. Тебе хочется остановиться, верно? Хочется нанести ответный удар. Но Майкрофт Уорд – это гигантская коллективная личность, личность, которая ежедневно генерирует мысли, планы и воспоминания объемом в несколько лет. Так что же ты сделаешь? Вот вопрос, который ты избегал поставить перед собой: какого рода оружие может оказаться эффективным против такого существа?
Сначала я не мог понять, куда он клонит. Потом…
– Людовициан. – Когда я произнес это слово, по всему моему телу пробежали мурашки.
– Точно. Соединить гигантскую коллективную личность, подобную Майкрофту Уорду, и свирепого хищника, подобного людовициану, – в общем, это все равно что соединить материю с антиматерией. Бум! Нет больше Уорда, нет больше людовициана.
«Но это значит… О боже, нет».
– Так что вот ответ на твой вопрос. Да, способ остановить акулу существует. Теперь, когда тебе это стало известно, ты успокоился?
– Не понимаю, о чем вы?
– Почему Скаут привела тебя сюда, Эрик?
– Потому что она предложила мне привести меня сюда.
– Попробуй еще раз.
– Я же ответил.
– Попробуй еще раз.
– Я ответил.
– Хорошо, тогда я сам тебе скажу, да? Скаут привела тебя сюда потому, что ей нужен людовициан. Ты сам для нее никакой ценности не представляешь. Она уже многие месяцы просит меня помочь ей натравить людовициана на Уорда. Это факт.
– Нет.
– Бога ради, подумай – тебя никогда не удивляло, почему ей так много известно об этом существе? Она так долго готовилась к охоте.
– Нет, – снова сказал я. – Она привела меня сюда потому, что я ее об этом просил. – Собственный голос казался мне не убедительным. – Мы – вместе. Она помогает мне.
Это прозвучало слабо и глупо. Даже произнося эти слова, я уже знал правду. И чувствовал, как все светлое и нежное во мне начинает усыхать.

25
Хакун и Кузан
(Звездная кровь)

Я просидел в комнате, где стояли кресла с подголовниками, минут пятнадцать, прежде чем наконец вернулась Скаут. Она вползла внутрь с другой стороны книжного шкафа – точно так же, как это проделали мы с Фидорусом.
– Эй, – сказала она, улыбаясь и вставая на нош, – ты можешь в это поверить? Всего два дня во внепространстве, и я обязана ходить и проверять, все ли его туннели запечатаны, потому что сейчас сезон миграции каких‑то мальков? Где он, кстати? – Она посмотрела на пустой контейнер, по‑прежнему стоявший посреди комнаты. – И где Иэн?
– Не знаю.
– Что случилось? Все в порядке?
Но я уже заметил в ней то, что искал, потому что знал, что мне надо найти. Я увидел это в напряженных уголках ее губ, услышал в незначительных паузах между словами. Мне было ясно, что именно она скрывает. Я сидел, глядя на нее, и ничего не говорил.
Волна замешательства прошла по ее лицу, затем ее глаза медленно, миллиметр за миллиметром, расширились. Я смотрел на жилку, пульсировавшую на ее шее, на это быстрое мелкое биение пульса. Его «искренность» разбивала мне сердце. Она отвела взгляд в пол.
– Ч‑черт, – сказала она.
И вот тогда я окончательно поверил в то, что сказал мне Фидорус. У меня было такое чувство, словно я жую стекло.
– Ч‑черт, – сказал я, ее передразнивая. – Значит, все это было ложью?
Часы остановились. Время зависло. Выбившаяся прядь блестящих черных волос изогнулась прямо перед лицом Скаут. Она и не попыталась ее убрать. Просто стояла, опустив голову и уставившись в какую‑то точку на полу.
– Я тебе не лгала, – сказала она наконец, не поднимая взгляда.
– Как ты можешь такое говорить? – Я чувствовал, что меня бьет дрожь. – Ты же не сказала мне, зачем на самом деле меня сюда ведешь. Черт возьми, я‑то думал, что ты мне помогаешь, что я могу рассчитывать на тебя.
– Я действительно тебе помогаю.
– Значит, в старой лечебнице ты появилась по доброте душевной, да? Нет, Скаут, ты использовала меня с той самой секунды, как мы встретились.
Она не отрывала взгляд от пола.
Я хотел, чтобы она взорвалась и сказала: «Как ты мог такое подумать?» Я хотел, чтобы она на меня накричала. Хотел, чтобы она сказала мне, какую идиотскую ошибку я совершаю. Хотел, чтобы она в ярости металась по комнате. Больше всего на свете я хотел ошибаться, но я не ошибся. Она просто смотрела в пол.
– Мы с тобой переспали, – сказал я. – Нет, не просто это, мы держались за руки, и я думал… Я же все равно шел сюда за тобой. Ты уже получила то, чего хотела, так зачем тебе надо было заставлять меня думать, что ты… Что я тебе нравлюсь?
– Ты в самом деле мне нравился. Ты мне нравишься, – поправилась она. – Но ты не хочешь этому верить.
– Как я смогу теперь тебе поверить?
– Не знаю. Я от тебя этого и не жду.
– Что ж, спасибо.
Она на секунду подняла на меня взгляд.
– Мне не удастся тебя переубедить, да?
– Ты использовала меня, чтобы получить то, чего хотела.
– Эрик. Господи. Давай я тебе все объясню?
Я ничего не сказал.
– Это не… – начала она. – Все то, что между нами, – для меня это важно. Да‑да, я серьезно. Но тебе надо понять, что у меня поставлено на карту, я никак не могла рисковать, так что…
– Так что, даже после того как мы переспали, ты просто продолжала лгать?
– Ладно.
Теперь глаза у Скаут стали горячими, яркими и влажными. Меня резануло то, что из нее истекает такая жизненная энергия. Мне хотелось обнять ее и остановить этот поток, но одновременно я хотел, чтобы она тоже страдала. Страдала за ту жестокость, с какой заставила меня почувствовать себя любимым, желанным и окруженным заботой, и все ради выполнения просчитанного загодя, логичного плана.
Я посмотрел на нее, и чей‑то голос внутри меня прошептал: «Мы видим свет звезд потому, что им больно, – они горят кровью».
– Ладно, – снова сказала Скаут. – Да, да, да. Ты это хочешь услышать? Да, я тебе лгала. Да, я тобой манипулировала. Да, я тебя использовала. Нет, я не спала с тобой только для того, чтобы затащить тебя сюда. Если ты и в это хочешь верить, то – пожалуйста, верь во все, что хочешь, и думай обо мне все, что тебе будет угодно. Мне много чего приходится делать, чтобы выжить. Я этим не горжусь, иногда я ненавижу себя за это. Если ты в самом деле хочешь узнать правду – я себя ненавижу. И я не жду, чтобы тебе понравилось то, что я сделала, чтобы ты это принял или простил, но меня удивляет, что ты не хочешь даже попытаться меня понять.
«Звездная кровь».
– Ты могла бы все раньше мне рассказать.
Она вытерла свои мокрые глаза и посмотрела прямо на меня:
– Нет, Эрик, не могла. Мне нужна эта акула.
– Понятно.
– Мне очень жаль, но дела обстоят так.
Я налил себе виски из графина, стоявшего рядом с моим креслом. Руки у меня дрожали, когда я подносил стакан ко рту. «Не замечай, что у меня дрожат руки».
– А когда я должен был узнать, зачем на самом деле ты меня отыскала?
– Тебе это важно?
– Да.
– Хорошо. Все твои разъезды были связаны с поисками Фидоруса. – Казалось, какой‑то пуленепробиваемый щит, скользя, окружает ее со всех сторон. Девушка, стоявшая передо мной, становилась деловитой, жесткой, незнакомой. – Поэтому я решила, что ты послушаешь его, если он скажет, что есть возможность натравить Майкрофта Уорда и людовициана друг на друга. Ты не поверил бы в подобный план, если бы он исходил от незнакомки, особенно после твоего столкновения с мистером Никто.
– Но я же слушал тебя. Я всегда тебе доверял.
– Я не могла позволить себе такого риска.
– А как насчет моего риска? Тебе надо было быть со мной честной.
– Знаю, что причинила тебе боль, но подумай, что такое ты говоришь?
Несколько мгновений я сидел спокойно.
– Я бы рассказал тебе все, с самого начала.
– Да? – сказала она. – Ты уверен? Ты в самом деле поставил бы на карту свою жизнь, да и мою тоже, даже если бы моя вера вдруг поколебалась? Мой план учитывает акулу в той же мере, в какой и Уорда. Я помогала тебе, пускай даже ты не знал всего.
– Да брось ты, – сказал я, делая очередной глоток виски, – не надо передергивать, ты помогаешь мне по чистой случайности, разве нет? Просто потому, что хочешь спасти себя. Ты сама так сказала. А я все бы тебе рассказал, и это было бы правильно.
– Что ж, ты волен верить во все, что хочешь.
«Не замечай, – думал я, прижимая стакан к груди, – не замечай, что у меня дрожат руки».
– Хорошо. Итак… – Я хотел знать все, хотел схватить каждую раскаленную докрасна часть этой головоломки, ощутить, как она шипит и мгновенно обжигает пальцы. – Ты решила держаться своего плана, привести меня к Фидорусу и заставить меня думать, что это он выдвинул идею использовать Уорда и людовициана друг против друга. И что тогда? Ты вся бы так и сияла: «Боже, какая восхитительная идея!»
В глазах Скаут за пуленепробиваемым стеклом ничего нельзя было прочесть, они полнились странным светом и отражениями, которые могли означать что угодно.
– Да. Что‑то вроде этого.
– Господи. И ты думала, что я совершенно ничего не заподозрю?
Она помотала головой, заканчивая разговор.
– Слушай, я вовсе не ждала, что ты простишь меня за все это, но, если хочешь знать правду, в глубине души я на это надеялась. Что бы ни случилось, я не думала, что ты воспримешь это вот так.
– Как – так?
– Давай оставим.
– Нет уж, продолжай, как именно?
– Как малое дитя.
Кислая, желчная волна гнева хлынула вверх, и я изо всех сил стискивал зубы, пока она не пошла на убыль.
– Я верил тебе, Скаут. Слепо верил. Ты права, это же так по‑детски. – И когда она никак на это не прореагировала, горло мое наполнилось новыми язвительными словами, порожденными отчаянным желанием сокрушить этот ее дурацкий пуленепробиваемый щит. – Что ж, не беспокойся, больше я такой ошибки не совершу.
Скаут посмотрела на меня как бы сквозь толстый слой стекла. Я ничего не мог ни разглядеть, ни разгадать.
– Хорошо, – сказала она спокойным и ровным голосом. – Тогда на этом точка.
Обида, стыд и чудовищная тоска пожирали мои внутренности.
– Ладно, на этом точка. – Я старался казаться бесстрастным и равнодушным. – Но мы все равно повязаны, да? Людовициан уничтожит Уорда, а Уорд – людовициана. Что бы ты ни собиралась делать, я тебе в этом намерен помочь. Ты победила, Скаут.
– Думаю, до победы еще не близко, ты не находишь?
Я мотнул головой, отметая этот вопрос.
– Какой у тебя план?

26
Решето памяти

Совсем как дебют, обеспечивающий победу в шахматной партии, план Скаут был прост и очевиден, но понять это можно было только в конце игры, проанализировав ее начало. У Скаут тоже был хрустальный башмачок, но в отличие от Золушки она знала, что с ним делать.
Ноутбук Никто. Ноутбук Никто служил ключом ко всему.
Никто являлся одним из самых важных агентов Майкрофта Уорда, и каждый день на протяжении шестидесяти секунд, с 12.21 до 12.22 дня, его ноутбуку разрешалось прямое подключение к гигантской сетевой базе данных того «я», что было разумом Майкрофта Уорда. В течение этой единственной минуты Никто загружал свои отчеты непосредственно в огромное сознание Уорда. В течение этой единственной минуты был открыт прямой канал между разумом Уорда и внешним миром. Скаут собиралась переделать одну из программ Фидоруса по переадресации электронных сообщений таким образом, чтобы не прерывать связь между ноутбуком и Уордом, как только установится соединение. Фидорус, надеялась Скаут, создаст некое устройство, которое позволит заманить людовициана в ноутбук – и переслать акулу Уорду. Очень просто. Единственная трудная и опасная часть этого плана состояла в том, что нам придется оказаться в непосредственной близости от людовициана.
Я готов был заплакать. Мне казалось, что Скаут тоже готова заплакать, но разобраться во всем этом подробнее я не мог. После недолгого молчания она взяла ноутбук Никто, перекинула его через плечо и сказала, что ей пора работать.
После этого она повернулась и пошла прочь, через дверной проем и вниз по коридору, не оборачиваясь.
Растерянный и опустошенный, я немного посидел в кресле с подголовником, прислушиваясь к молчанию книг, из которых были сложены стены.
Прошло какое‑то время.
В конце концов я заметил стоявший на полу контейнер, открытый и пустой. Я не видел Иэна с тех пор, как мы с Фидорусом отправились по коридору в его центр управления. Я рывком выпрямился в кресле. Поисками своего кота – вот чем я мог заняться, вот что не требовало никаких размышлений.
Я встал на ноги, контролируя легкое покачивание, вызванное виски Фидоруса. До меня дошло, что мой рюкзак все еще оставался внизу, по ту сторону книжного шкафа, в комнате с бумагами.
«Все по порядку, – сказал я себе. – Забери рюкзак, потом найди Иэна. Это просто».
Я неуклюже прополз назад между полками книжного шкафа, спустился по винтовой лестнице, сошел с нижней ступеньки и оказался по щиколотку в бумагах. Мой рюкзак лежал там, где я его и бросил. Рюкзак Скаут тоже был там – два заплечных мешка, упавшие вместе, лежали бок о бок, и один из них слегка придавливал другой. Я стал пробиваться к ним сквозь бумаги.
Рюкзаки напомнили мне о той близости, что совсем недавно еще была между нами. Я понял, что весь этот мир, наше путешествие через внепространство, все, что произошло за эти два дня, – все это вскоре пропадет, разрушится, исчезнет. «Мы уходим все дальше вперед и уже не вернемся обратно».
Я нагнулся за своим рюкзаком и закинул его за спину, слегка пошатнувшись от удара. Через несколько секунд я взял и рюкзак Скаут, после чего повернулся и пробрался к лестнице.
Ее рюкзак я поставил в одно из кресел с подголовниками, выпил еще немного виски, взял контейнер Иэна, стоявший посреди комнаты, и застыл, взвешивая его в руке.

* * *

– Кис‑кис, кис‑кис‑кис. – Я брел по коридору с контейнером в руке. Стены из книг были непрерывны, нескончаемы. Все во мне оставалось расплывчатым, смутным, растрепанным эмоциями. – Кс‑кс, кс‑кс‑кс.
Застекленные шкафы Фидоруса появлялись и исчезали позади. Я не давал себе труда остановиться и осмотреть какой‑нибудь из них.
Нигде не было никаких признаков Иэна.
Я подошел к развилке. Второй коридор уходил влево. На самом углу доктор или кто‑то другой поставил маленький деревянный стул. Я опустил контейнер на пол и без всяких видимых на то причин решил на минутку присесть.
Я ни о чем не думал. Мой разум был пустым футбольным полем, скованным зимним холодом, в ожидании игрока с мячом. Я бы и сам вышел на поле, но еще не был к этому готов. Я знал, что, стоит мне снова там оказаться, я начну прокручивать в мыслях все, что сказал я, и все, что сказала она. Буду пытаться определить, что могло означать каждое слово в каждой фразе. Заставлю себя проходить через все это снова, снова, снова и снова, и всякий раз каждая подробность этого будет ранить меня так же сильно, как прежде, а мне надо было найти своего кота.
Протянув назад руку, я наугад снял с полки какую‑то книгу. Книга оказалась в мягкой обложке и называлась «Отверстие и поверхность». Я праздно полистал ее страницы. Встав на стуле на колени, повернулся и заглянул в щель, которую сделал в стенной полке. Почти прижимаясь глазом к отверстию, увидел, что в темноте гнездятся другие книги, с нечитаемыми корешками. Снова пришло прежнее недоумение. Настолько ли глубоки здесь полки, или же сами стены выстроены из книг? Я всунул «Отверстие» на место.
Я прошагал всего несколько минут дальше по коридору, когда услышал крики.
Кричала Скаут. Крики были не испуганными, но гневными и слишком далекими, чтобы я мог разобрать слова. Я стал вслушиваться. Фидорус что‑то кричал в ответ. Где‑то впереди разгорался отчаянный спор.
Я застыл на месте.
«Нет, хватит, – сказал внутри моей головы невидимый доктор. – Сегодня ты получил передозировку. Это более чем достаточно для одного дня».
Я вернулся по собственным следам к стулу и пошел по ответвляющемуся коридору, на ходу повторяя: «Кис‑кис, кис‑кис‑кис».
Этот новый коридор оказался более узким, книги в нем, склонявшиеся ко мне ближе, поглощали все звуки. Шум спора позади быстро выветрился из моей головы. Света здесь было меньше. Лампы под простыми белыми абажурами свисали с потолка через недостаточно частые интервалы, так что круги яркого желтого света не соединялись друг с другом. Я гадал, откуда Фидорус берет энергию. Его обиталище, книжное сооружение – чем бы это ни было – казалось гигантским. Я представил себе, как почтальон пытается пробраться через словесные туннели, чтобы доставить счет за электричество, и эта мысль вызвала подобие улыбки.
– Кс‑кс‑кс, кс‑кс‑кс.
Я дошел до еще одного пересечения и повернул налево возле ящичков старых литерных форм и пишущих машинок 1930‑х годов. Спустя какое‑то время я осознал, что вспоминаю о докторе Рэндл, чего уже долгое время со мной не случалось.
Еще одно пересечение, и я снова свернул налево.
– Кс‑кс‑кс, кс‑кс‑кс.
Я пытался вспомнить, как звали пса Рэндл. Рустик? Рыжик? Что‑то на «Р». Он становился возбужденным, когда чуял запах Иэна на моей одежде, и принимался носиться по оранжерее, лая, как… Я свернул направо. Скорее – тявкая, и ей приходилось запирать его в кухне, чтобы мы с ней могли поговорить спокойно, не опасаясь, что он будет постоянно на нас прыгать. Я чувствовал смутную вину из‑за того, что доктор Рэндл могла беспокоиться обо мне, когда поняла, что я исчез. Но что я мог ей сказать? В самом деле, что? Может быть, когда это все кончится, я напишу ей. О чем я ей напишу? Я свернул налево. Расскажу ей обо всем. Пусть думает, что хочет.
– Кс‑кс, кс‑кс‑кс.
Не говорил ли Никто, когда мы были с ним наедине, в старой лечебнице, что‑то насчет того, что она пишет обо мне статью? Не благодаря ли этому он меня разыскал? Я вдруг перестал ощущать вину. Работа над научным текстом мало походит на поведение женщины, снедаемой беспокойством об одном из своих пациентов, не так ли? Собственно, если она была настолько уравновешенной, что могла усесться за рабочий стол и писать обо мне – я остановился у двери и полез в карман за ключами – в чисто академическом тоне, то мне, вероятно, не следует зацикливаться на чувстве вины, но…
Но…
Мой мозг переключился и бросился вдогонку за происходящим.
Я посмотрел на ключи, которые держал в руке, затем на дверь перед собой.
На протяжении последних десяти минут я шел как в тумане, позволив своим мыслям плыть по течению, меж тем как тело мое двигалось на автопилоте. Автопилот привел меня сюда. Мое тело действовало инстинктивно? Нет, оно действовало по заученной программе, о которой просто забыл мой разум. Мое тело помнило дорогу к этой двери. К этой сосновой двери с медной ручкой и маленьким замком.
Я снова посмотрел на свою руку, затем пересчитал ключи на колечке: ключ от машины, ключ от входной двери моего дома, ключ, который прислал мне Эрик Сандерсон Первый, – тот, которым я открыл запертую спальню.
На этом последнем ключе я остановился и, стараясь не думать о логическом обосновании, сунул его в замок перед собой.
На пробу.
Клац.
Убрав ключи обратно в карман, я нажал на дверную ручку.
Дверь распахнулась.
Я пошарил по темной стене, ища выключатель.
Щелк.
И шагнул внутрь.
За дверью находилась маленькая аккуратная комнатка. Односпальная кровать с прикрученной над ней к стене книжной полкой, шкаф, комод и письменный стол. Я прикрыл за собой дверь, поставил на пол контейнер Иэна и прислонил к стене свой рюкзак. Под тихим шерстистым покровом щекочущей ноздри пыли в комнате все еще теплился слабый жилой запах – запах сна, дезодоранта, стирального порошка, кожи, волос, пота. Запах человека. Этот запах укоренялся во мне совершенно естественно, такой знакомый и ободряющий, что поначалу я не понял его значения. Когда же я понял, отчего этот запах так мне знаком, я вздрогнул.
В этой комнате пахло так же, как в моем доме. В комнате стоял мой запах.
Это была спальня Эрика Сандерсона.
Мной овладела паника. Фидорус говорил, что у него здесь все защищено от акул, но все же – выражение Марка Ричардсона мгновенно воцарилось поверх моего, натягивая мускулы и изменяя мое лицо.
– Ну‑ну, – сказал я себе. Сделал глубокий вдох, медленно выпустил воздух. – Уймись. Акула сюда не доберется. Здесь полно защитных приспособлений.
Но Эрик предупреждал: «Добейся абсолютной уверенности, потом проверь снова, а потом перепроверь».
Я расстегнул рюкзак, вынул диктофоны и расставил их по углам комнаты. Безопасность превыше всего. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.
Как только с кассет зазвучали знакомые бормотание, шипение и писк, я снова застегнул рюкзак и прислонил его к одной из стен, давая личности Марка Ричардсона ускользнуть прочь. В этой комнате действительно были стены – не бесконечные книги коридоров снаружи, но настоящие стены, оштукатуренные и покрытые темно‑синей краской, располагающей к размышлениям.
«Я нашел тебя, Эрик Сандерсон, – думал я. – Я снова тебя нашел».
Я пересек комнату и взобрался на кровать, встав на колени, чтобы дотянуться до книг на полке.
– Хорошо, Эрик, – сказал я старому неподвижному воздуху. – Я добрался сюда, в точности как ты хотел, только все пошло наперекосяк, а твой друг доктор меня ненавидит, так что тебе придется прийти мне на помощь. Мне надо выпутаться.
Я перекидывал наклонно стоявшие книги справа налево, и каждая из них, шлепаясь о соседнюю, поднимала облачко пыли.
«Записи бесед Линъ‑Цзи» – шлеп. «Шлем ужаса» – шлеп. «Из глубин Африки: история человеческой эволюции» – шлеп. «Грань интуиции» – шлеп. «Уловка‑22» – шлеп. «Время сновидений», «Парк юрского периода», «Основы квантовой механики» – шлеп, шлеп, шлеп. «Зов Ктулху», «Как работает наш мозг», «Горемыки», «Краткая история времени», «Квантовый пулемет», «Эшер: Полное собрание работ», а затем «Пошаговый анализ и лечение травматического расстройства памяти».
– Не может быть.
Я вытянул с полки большую книгу в твердой обложке и открыл ее, просмотрел титульный лист, открыл последнюю страницу. На фото она выглядела моложе, стройнее и, судя по прическе, улыбалась мне откуда‑то из середины восьмидесятых. Но это была она. Доктор Рэндл. Профессор Элен Рэндл, как значилось на обложке. Я пролистнул сколько‑то страниц и остановился наудачу:

…и даже самые простые реакции не указывают на какую‑либо зависимость от восьмеричных циклов. При записи этих симптоматических проявлений последовательных алгоритмов крайне необходима точность, поскольку Хереник (1979) подозревает о латентном существовании подсознательной проекции. Чтобы вычислить погрешность, соответствующую постоянной Бэкленда, мы должны…

Я снова и снова перелистывал страницы, но следующие три отрывка были столь же непонятны, так что я вернулся к фотографии Рэндл. Какого черта она здесь делает? Что это означает? Ее лицо улыбалось мне миллионом крошечных точек растровой печати. Я захлопнул книгу. Что это значит? Я скажу тебе, что это значит, Эрик. То же, что и всегда. Это – еще одна забытая история, еще один пересохший ручей. Оборванная нить памяти.
Но потом я кое‑что заметил. Мое внимание привлекло нечто на обложке книги, нечто столь незначительное, что его присутствия почти не ощущалось. Я слегка наклонил книгу в одну сторону, затем в другую, перемещая отблеск лампочки по глянцевой поверхности. Скопление выпуклых отметин, крохотных бугорков, словно бы на задней обложке было что‑то выдавлено шрифтом Брайля. Я знал, что означают подобные отметины. Сняв суперобложку, я действительно обнаружил на внутренней ее поверхности строчки аккуратного рукописного текста:

Мы помним не только о прошлом, но и о будущем. Пятьдесят процентов памяти посвящены не тому, что уже произошло, но тому, чему предстоит произойти. Свидания, встречи, изменчивые планы, надежды и мечты, составляющие жизнь любого человека, – мы помним о том, что сделали, и о том, что хотим сделать. Миг «настоящего» является до определенной степени «острым лезвием», на котором мы балансируем. Прошлое и будущее представляют собой области твоего разума, а разум может меняться.
Эрик Сандерсон

Я не отрывал взгляда от этих слов. Должно быть, он написал их, прежде чем отправиться на поиски людовициана, так что это превращало их… Во что? В формулировку его задачи? Чем бы слова эти ни были, он, казалось, не хотел, чтобы кто‑то обнаружил их после его ухода. Зачем было писать их на супере этой книги? Разве только… Разве только он знал, что я узнаю имя доктора Рэндл и… Не он ли отправил меня к ней? Заставил меня провести с ней целый год, выслушивая ее теории, лишь затем, чтобы когда я наконец добрался сюда, то снял бы с полки именно эту книгу и нашел бы это послание? Но если это так, то зачем? Что это могло означать? Мне вспомнилось что‑то из писем Эрика Сандерсона, того периода, когда концептуальная акула уже съела большую его часть: «Я, кажется, верю, что могу изменить то, что случилось, все переделать, предотвратить, каким‑то образом спасти ее жизнь даже теперь, когда ее уже нет в живых».
Я вернулся к тексту на суперобложке. – Господи, Эрик? – прошептал я. – Что же ты хочешь мне сказать?

* * *

– Что же ты хочешь мне сказать?
Я перевернул вверх дном всю комнату. Наполнил воздух пылью, выкидывая на кровать футболки, трусы и носки из шкафа, сбрасывая туда же книги с полки.
– Что я должен понять? Давай, я уже готов к отгадкам! – Я распахнул шкаф и побросал в кучу на пол джинсы, теплые куртки, вытряхнул ботинки из коробок. – Черт тебя подери, ты мог бы просто обо всем мне рассказать. Я заслуживаю того, чтобы знать, почему это со мной случилось, разве нет? Почему ты превратил меня в эту чертову пустышку, в эту машину, к которой люди не могут испытывать элементарных человеческих чувств и просто…
Используют.
«Вот как Скаут. Она использовала тебя, Эрик».
– Ч‑черт! Черт, черт, черт! – Я выбросил из шкафа последнюю одежду, выворачивая вешалки, вытряхнул из коробок пары башмаков и пакеты с тренировочными костюмами, свернутыми джемперами и старыми рубашками, добавив все это к куче на полу, которую стал пинать, крича: – Ты идиот, Сандерсон! Ты – слабоумный эгоист!
Какой‑то целлофановый пакет зацепился за мою ногу, я его стряхнул и изо всех сил запустил им в стену. После удара он лопнул, рассыпав носки. Бум! Бах, шлеп, шлеп, шлеп!
Я осел на колени. «Идиот!»
Мои воспаленные глаза были устремлены в одну точку, ничего не видя.
Тикали и уходили в никуда минуты, и я обнял себя за плечи, согревая ладони.
Мои воспаленные глаза были устремлены в одну точку.
В одном из пластиковых пакетов на верху этой груды одежды находилась коробка, вероятно из‑под обуви. Я пробил в ней вмятину, и крышка загнулась кверху. Внутри коробки было нечто похожее на аккуратно уложенное белое полотнище.
Я моргнул.
Вытер глаза.
Моя рука протянулась вперед.
Я взял смятую коробку и медленно, рассеянно вынул ее из разорванного пакета. Три прямоугольных предмета внутри ее были тщательно, очень тщательно обернуты мягкой белой тканью. Несколько секунд я пристально смотрел на них, затем поднял коробку и поставил ее на письменный стол.
Вытащив из своего рюкзака бутылку с водой, я сделал несколько глотков, затем набрал воды в ладонь и плеснул себе в глаза и лицо, вытершись краем своей футболки.
Провел мокрой пятерней по голове.
«Ладно.
Давай‑ка посмотрим».
Я вынул из коробки первый предмет. Он был тонким, почти настолько же тонким и легким, как конверт, чем он и оказался. Развернув белую ткань, я обнаружил пакет для фотографий: один из тех ярких глянцевых пакетов из плотной бумаги, в которых в фотоателье выдают клиентам отпечатки и негативы. Первое фото изображало девушку, впрыгивающую на спину парню, – оба они смеялись. Ниже печатными буквами значилось «Кодак», а правее – «36 кадров». Я поднял клапан и заглянул внутрь, а потом, просто чтобы увериться, перевернул пакет и потряс. Ничего. Ни фотографий, ни негативов. Пакет был совершенно пуст. Я вертел его и так и сяк, проверяя, не ускользнуло ли от меня что‑то важное, как это едва не произошло с книгой Рэндл, но нет, это был всего лишь пустой пакет для фотографий. Пустой пакет для фотографий, обернутый и хранимый как реликвия.
Почему?
Возможно, ответ все еще находился в коробке.
Во втором предмете, толстом, тяжелом и твердом, я сразу распознал книгу. Однако же к тому, какого рода окажется эта книга, я готов не был.
Доктор Виктор Хелстром, «Энциклопедия редких рыб». На вид этой книге было лет шестьдесят, а может, и больше. Книга в твердом переплете, с надорванной и выцветшей оранжевой суперобложкой, с рисунком тушью, изображающим уродливую глубоководную рыбу.
Молниеносно явилось воспоминание о книге мистера Никто и о скользком, извивающемся люксофаге‑светоглоте, прятавшемся внутри. Панически дернувшись, я едва не спихнул «Редких рыб» со стола.
Но это была комната Эрика Сандерсона Первого, и книга тоже принадлежала Эрику Сандерсону. Я смотрел на книгу, и лед в моей голове понемногу оттаивал.
«Давай, Эрик. Возьми ее!»
Я притянул книгу обратно к себе и осторожно ее раскрыл. Страницы были пожелтевшими, грязными на краях и пропахшими табачным дымом. Я перелистал длинное вступление и добрался до страницы с содержанием. Автор, этот самый Виктор Хелстром, разделил своих «Редких рыб» на разделы.

Рыбы глубоких океанов ……………………………………………………4
Рыбы шотландских озер и других горных местностей …………….. 184
Доисторические рыбы и их окаменелости ……………………………347
Фантастические и вымышленные рыбы ………………………………442

Я стал перелистывать страницы. Первые три раздела были заполнены рисунками и длинными подробными описаниями с примечаниями, но, когда я достиг «Фантастических и мифических рыб», статьи стали меньшего объема и без иллюстраций.
«Апаласитиен, араул‑Калтонис, глазастый коврик, бонболиан голубой, бургнателл, – я перекинул сразу несколько страниц, – имминео‑Цандиру, францисканец (акула Беде), интерцессор, инфестатор, лабаскор (Чернильный нос), лампропини, леджерлантерн, льюзивиан…» И – вот он: «Людовициан».
Статья была обведена карандашом. Левая моя рука пробралась к подбородку, а потом зажала рот, меж тем как глаза мои бегали слева направо и обратно, читая этот отрывок.

ЛЮДОВИЦИАН 
Впервые описанная для каталога библиотеки Конгресса США в 1839 г. капитаном Сент‑Джоном Льюисом и названная в его честь, акула людовициан долгие годы порождает мифы и всевозможные измышления (см. ниже). Сильные и настойчивые мнемонические хищники, людовицианы должны рассматриваться среди наиболее опасных пород концептуальных рыб, и вести наблюдение за ними следует только после тщательной подготовки и с крайней осторожностью.
При зафиксированной длине более тридцати люменов, людовициан является самым большим представителем семейства когнихариусов, которого превосходит только гигантский мегаловициан, вымерший более пяти веков тому назад из‑за многообразия романских языков, развившихся из латыни. Людовициан представляется более приспособленным и в результате этого более широко распространенным, нежели его вымерший родственный вид. Хотя этот хищник является одиночным и (по счастью) редко встречается, на протяжении последних пятидесяти лет достоверно известно о нападениях людовициана на носителей более чем двадцати языков. Исходя из этого и из ряда других исследований, можно говорить о стабильной, если не растущей, популяции.
Характеристики людовициана. 
Склонность к мимикрии, вплоть до отсутствия окраски, значительный радиус челюстей, позволяющий производить смертельный укус, гибкие боковые плавники, прямо выступающий спинной плавник.
Мифы о людовициане. 
Не приходится удивляться тому, что этот большой, опасный и загадочный хищник стал героем многих легенд и предрассудков. Возможно, самым притягательным из всех мифов, связанных с этими акулами, является верование древних коренных американцев, что воспоминания, события и личности, поглощенные одной из этих огромных рыб, каким‑то образом воссоздаются и поддерживаются внутри ее вечно. Местные предания рассказывают о том, что величайшие шаманы и целители, достигая определенного возраста, отправлялись в странствие к наследственным священным местам, чтобы передать свои души этой рыбе. Шаманы верили, что как только они принесут себя в жертву, то присоединятся к своим предкам и родственникам в вечном воображаемом мире, воссозданном из слоев знания и опыта многих поколений. В сущности, каждый людовициан почитался как автономное вместилище жизни после смерти. Некогда существовали песнопения, сообщавшие, в какую именно из семи самых больших концептуальных акул перешел тот или иной предок, но теперь эти песни по большей части утрачены, сохранившись лишь в отдельных фрагментах. К счастью, практика ритуальных жертвоприношений более не наблюдается.

Пока мой разум поспевал за прочитанным, руки перевернули книгу Хелстрома и осторожно отложили ее в сторону. Я вынул из обувной коробки последний обернутый тканью предмет.
Это тоже была книга, меньшего формата, но такая же толстая, а может, даже немного толще.
Я развернул ткань.
Бух. Бух.
Бух. Бух.
Бух. Бух.
Мое сердце. Все, что я слышал, уставившись на обложку этой книги.
Бух. Бух.
Бух. Бух.
Бух. Бух.
Мои пальцы отслеживали складки и линии сгибов на глянцевой плотной бумаге. Бух. Бух. Мои пальцы скользили над изображениями песчаных бухт, разрушающихся колонн и маленьких белых деревушек на жарких и пыльных склонах холмов. Бух. Бух.
«Пешие прогулки по островам Греческого архипелага. Путеводитель для туриста».
Дрожа, я открыл книгу… и обнаружил внутри целую вселенную.
Галактику из звездочек, сделанных шариковой ручкой, карандашных орбит и чернильных замкнутых колец вокруг значков музеев, яхтенных марин и кемпингов, бесконечных галочек, крестиков, восклицательных и вопросительных знаков внутри, поверх и вокруг перечня таверн, отелей, баров, городков и пляжей.
– О боже. – Никакой силы не было за этими словами, они просто выскользнули из моего дыхания.
Мои пальцы касались загнутых уголков страниц.
«Клио».
Путеводитель Клио.
Реальный, неподдельный, настоящий почерк Клио Аамес находился прямо передо мной.
Абзацы печатного текста и надписи шариковой ручкой накатывались друг на друга. Вдруг что‑то ударило по странице с отчетливым звуком: шлеп. Я весь напрягся, снова подумав о мистере Никто и его книжных ловушках, о люксофагах и людовицианах. Потом обнаружил, что у меня мокрое лицо, мокрые щеки.
Я снова посмотрел на созвездия крестиков, сделанных Клио. Кап. Кап. Кап.
Я даже не понял, что плачу.

* * *

Усталый, я закрыл путеводитель Клио, слез с кровати Эрика Сандерсона, взял свой рюкзак и проволок его через всю комнату обратно. Извлек из него «Фрагмент о лампе» и свои тетради и снова прочел их, раз, другой, третий, чувствуя внутри себя болезненную пустоту и томление по чему‑то простому и цельному.
Я много думал о Клио и об Эрике. А потом стал думать о Скаут и о себе.
Поступила бы Клио так же, как Скаут?
«Да брось ты. Ты же знаешь ответ». Иной раз, когда тебя одолевает сон, мысли и чувства на задворках сознания обретают свои собственные голоса. «Она поступает так, как хочет поступить, и неизвестно, что для тебя лучше – заметить это вовремя или нет? И ты это знаешь. А, татуировка на ее большом пальце? Ты просто боишься признаться самому себе, хотя знаешь, всегда знал, что…»
– Заткнись!
Моя рука взметнулась и запустила тетради в стену. Ударившись об нее, они затрепетали страницами и упали на пол, похожие на стайку бумажных самолетиков.
Иэн, уже почти забравшийся на кровать, остановился с повисшей в воздухе лапой и уставился на меня большими круглыми глазами.

27
Кем ты был, кем ты стал?

Порой, когда ворочаюсь в кровати «без сна», я – сплю. Или, по крайней мере, не вполне бодрствую. В течение тех часов, что я провел в спальне Эрика Сандерсона Первого, пытаясь разрубить в сознании запутанный узел событий, я сказал бы, что все это время бодрствовал на все сто процентов без какой‑либо возможности уснуть. И теперь я чувствовал, что рассеян, рассредоточен, плохо держусь на ногах. Идеи, приходившие мне в голову, те сложные логические цепочки, которые я составлял, казались мне теперь совершенно необоснованными, искаженными и вывернутыми той бессмыслицей, что обитает на краю сна.
Однако, может, и в самом этом месте присутствовало что‑то ненормальное. Может, здесь порхали белые мотыльки, сделанные из папье‑маше и вылетающие из уголков глаз, стоило только смежить веки? Мотыльки, свободные от причинно‑следственной зависимости, той самой, что губит их в иных местах?
«Что? Белые мотыльки? Проснись, Эрик». Я потер лицо руками, чтобы прийти в себя и прогнать из головы туман.
Встал, натянул на себя куртку и тихо закрыл дверь.
Мне требовались ответы. Вот почему я не мог уснуть. Клио Аамес, людовициан, Эрик Сандерсон Первый. Лишь один человек способен был прояснить мне суть событий.
Вещи, найденные в спальне Эрика Сандерсона Первого, я уложил в пластиковый пакет: книгу о рыбах, путеводитель Клио, пустой конверт для фотографий и (после непродолжительного сонного анализа своих действий) суперобложку с исследования доктора Рэндл, с запиской от Эрика Сандерсона Первого. Туда же я положил тетрадь «Фрагмента о лампе». Вообще‑то имело смысл захватить с собой все. И все это ему показать.

* * *

Я боялся, что свет будет выключен и я не смогу найти выхода из лабиринта, сложенного из темноты, тишины и книг, словно чей‑то огромный мозг. На самом деле электричество здесь, похоже, не выключалось на ночь – лампы продолжали гореть, но задача от этого не становилась легче. После нескольких сделанных наугад поворотов я начал думать о том, что не смогу ни выбраться отсюда, ни возвратиться. Я повернул, пытаясь пройти обратно, но, должно быть, на втором или третьем перекрестке пошел не в ту сторону, потому что там, где я ожидал найти дверь в спальню, ее не было. Я стоял, глядя на сплошную стену из книг. Спину мне покалывал душ из холодных нервных иголочек: «Похоже, ты заблудился, Эрик».
– Ау?! – крикнул я.
Ничего.
– Кто‑нибудь меня слышит?
Книги сгладили звук, втянули его в себя и выдохнули обратно в виде облака пыльной тишины.
Я уронил голову, упершись лбом в стену из переплетов.
– Непостижимо!
Потом я что‑то услышал, что‑то далекое и приглушенное, но реальное, словно на расстоянии звонил колокол или гонг.
«Динь» – раз. «Бом» – два.
Я побежал на звук.
«Бом» – три. «Динь» – четыре.
Коридор оканчивался перекрестком; я стал ждать.
«Бом» – ПЯТЬ.
Влево. Я понимал, что мне надо найти источник звука, прежде чем он смолкнет, и что если я не доберусь туда вовремя, то по‑настоящему потеряюсь.
«Динь» – шесть. «Бом» – семь.
Снова поворот налево, опять длинный, прерывисто освещенный коридор из книг.
«Динь» – восемь. «Бом» – девять. «Динь» – десять.
Я бежал что было сил.
«Бом» – одиннадцать.
Теперь звук раздавался ближе.
Ответвляющийся коридор. Я попытался притормозить и обогнуть угол, и мне это удалось, но я врезался в стену, уронив книги.
«Динь» – двенадцать.
Едва устояв на ногах, я побежал вприпрыжку дальше и увидел сводчатый проход. Сводчатый проход в стене прямо передо мной. Этот звук исходил изнутри. Должно быть…
«Бом» – тринадцать.
У меня горели легкие. Остановившись, я согнулся пополам и уперся руками в колени, чтобы отдышаться.
Вздох.
Еще вздох.
– Если ты ищешь туалет, то забрался слишком далеко. Вернись к последнему перекрестку и поверни направо.
Это было так неожиданно, что я подпрыгнул. Однако голос узнал сразу.
Все еще тяжело дыша, я распрямился и двинулся к арке.
– Прошу прощения, – сказал я, вступая внутрь на полшага. – Я заблудился, а потом услышал, по‑моему, колокол, или гонг, или… Так что пошел на звук. Вообще‑то я искал вас.
Доктор Фидорус повернулся ко мне:
– Так ты это слышал?
– Да.
– Ну тогда заходи.
Комната оказалась маленькой и пустой, если не считать простого деревянного стола у дальней стены, уставленного свечами; здесь не было ни электрического освещения, ни чего‑либо такого, чему можно было бы со всей очевидностью приписать происхождение тех звуков, которые я слышал. Казалось, это помещение было выстроено из огромных книг – как я подумал, из старинных энциклопедий, словарей или атласов, – и на их облезлых кожаных корешках, похожих на толстые кирпичи, в свете свечей подергивались тени. К одной из книжных стен была прикреплена старая фотография послушника из шаолиньского монастыря с огромным гонгом в руке.
Фидорус сидел со скрещенными ногами на подушке посреди пола, лицом к столу со свечами, но теперь он смотрел на меня. Он выглядел иначе. Поначалу я думал, что это было игрой света, но нет, он на самом деле переменился. Его буйная шевелюра была зачесана на затылок. Лабораторный халат тоже исчез. Вместо халата на докторе был надет старый темный костюм. Доктор, должно быть, заметил, что я его разглядываю.
– Здесь, внизу, легко перестать следить за собой, – сказал он. – Когда так долго не видишь других людей, то возникает склонность не думать, – он сделал круговой жест перед своим лицом, – обо всем этом.
Он казался относительно спокойным, но я собственными глазами видел, как быстро это может измениться. Мгновение он наблюдал за мной, и у меня не было ни малейшего представления, что сейчас произойдет. Когда он заговорил, то смотрел в сторону, снова повернувшись к столу со свечами.
– Я не должен был говорить того, что сказал тебе о Скаут. Что бы там между ней и тобой ни было, это должно было остаться между вами. Я не имел права вмешиваться.
Под кожей у меня растекался холод, словно кто‑то разбавил мне кровь водой.
– Но вы были правы. Скаут меня использовала.
– Знаю, – сказал Фидорус. – Эта девушка прошла долгий путь оттуда, где начинала, от той, кем была. Из‑за этого некоторые углы ее личности заострились. Такое случается, знаешь ли. Зря я сказал тебе то, что сказал.
– Зачем вы мне это говорите?
– Потому что это правда.
– Нет, я имею в виду, что раньше вы очень ясно дали мне понять, что меня недолюбливаете.
Доктор снова повернулся ко мне.
– Тебе так показалось?
– Да.
Я впервые заметил, насколько светлые у него глаза. Даже в оранжевом свете свечей и в пляске теней по стенам я видел, что они были спокойной тропической синевы: глаза ребенка на лице старика.
– Это тяжело, – сказал он наконец, и видно было, что даже столь скупой разговор дается ему с трудом. – Тяжело, когда люди становятся одержимы своими ошибками. Я не мог тебе позволить уйти отсюда и погубить себя в погоне за иллюзией.
– Ах, вот что?
Фидорус медленно покачал головой, ни на миг не сводя с меня глаз. Это не было ответом на мой вопрос. На его лице читалось нечто среднее между смирением и сожалением.
– От тебя ничего не осталось, не так ли? – сказал он.
Этот вопрос меня подкосил. Я не знал, как на него ответить.
– Я не… я пытался найти вас, потому что мне нужна помощь. Нужны ответы. Я мало что помню о том, что он сделал и почему, но мне надо… да, я думаю, что мне надо все о нем разузнать. Надо во всем разобраться, пока еще есть время.
– Ты говоришь непонятно. Узнать – о ком?
– Об Эрике Сандерсоне Первом.
Спокойные голубые глаза глубоко заглянули в мои.
– Ясно. И кем это тебя сделает? Эриком Сандерсоном Вторым?
– Да, – сказал я. – Полагаю, что так.
– Хм. – Доктор задумчиво опустил взгляд.
– Мне надо понять, почему он поступил так, как поступил, – сказал я. Порывшись в пластиковом пакете, я вытащил «Энциклопедию редких рыб». – Я нашел вот это.
Фидорус поднял взгляд на книгу. Сочувственное внимание в нем неожиданно исчезло, все опять обратилось в лед. Внезапное резкое похолодание.
– Дай ее сюда.
Я заколебался, но выхода не было. Я передал ему книгу.
– Слушай меня, Эрик Сандерсон Второй, слушай очень внимательно – эта книга вредна. Она заражает опасными идеями, которые заведут тебя черт‑те куда, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты когда‑нибудь еще спрашивал меня о ней.
Он с силой запустил энциклопедией в стену. Я слышал, как треснул корешок. Книга неуклюже упала на пол.
Я не был испуган.
Я пришел к Фидорусу за ответами.
Иногда ответы не требуется давать в словах.
Я не отрывал взгляда от книги.
– Так вот в чем дело, да? – сказал я.
Фидорус смотрел на меня снизу вверх, не шевелясь и ничего не говоря.
– Эрик Сандерсон Первый поверил всему, что там говорится о воспоминаниях, продолжающих жить внутри концептуальных акул. Он поверил в это и потому отправился на поиски людовициана. Так?
Доктор наблюдал за мной из‑за толстых стекол своих очков.
– Так?
– Да, – сказал наконец Фидорус.
– Господи. – Теперь кусочки головоломки один за другим начали укладываться на свои места. – Он нашел акулу и дал ей себя съесть. Ради Клио Аамес. Он сделал это ради нее, пытаясь спасти ей жизнь, вернуть ее после того, как ее не стало, только это не сработало. Это не сработало, и людовициан сожрал его разум. Он просто всего его пережевал, да?
– Да.
«Он просто его заглотил».
– Господи.
– Эрик, мне очень жаль.
– Значит… Боже, я хочу сказать… – Я пораскинул умом, обшаривая все закоулки своей головы, и снова посмотрел на энциклопедию. – Нет ни малейшего шанса, чтобы хоть что‑то из этого могло оказаться правдой?
«Я верил, что могу изменить то, что случилось, каким‑то образом спасти ей жизнь даже после того, как ее уже не стало».
Фидорус отвел взгляд в сторону.
– Вера, точка зрения, взгляд на окружающий мир – все это мощные орудия, если знаешь, как ими пользоваться, но существуют ограничения. Акула людовициан – это хищник, животное со своей природой, изменить которую нет никакой возможности. Акула всегда остается акулой, во что бы ты ни верил. Думать, что воспоминания остаются в целости и сохранности внутри людовициана… это все равно что полагать, будто мышь остается цела и невредима внутри кота.
– Но он хотел, чтобы это было правдой, не так ли?
Фидорус улыбнулся:
– Да, слишком сильно хотел. Мне вообще не следовало ничему его учить. Я не мог его остановить. Под конец, думаю, он и сам не мог себя остановить. Мне надо было выпроводить его восвояси, как только я с ним встретился, но я был эгоистичен. Я хотел, чтобы сохранились мои знания.
Я снова полез в пакет и вытащил оттуда суперобложку с книги Рэндл.
«Прости, Эрик, – подумал я. – Ты хотел, чтобы это оставалось тайной, но все твои планы пошли прахом, так ведь? Это из‑за тебя я стал вот таким, каким стал, и теперь мне надо просить о помощи».
– Вот что я еще нашел, – сказал я, передавая суперобложку Фидорусу. – Это было спрятано в комнате Эрика.
Фидорус взял бумажную обложку и, подтолкнув очки на переносицу, прочел то, что было на ней написано.
– Что это означает?
Он посмотрел на меня.
– Ничего. Ничего, кроме того, что он зашел слишком далеко. – Фидорус вернул мне послание Эрика Сандерсона Первого. – Он был хорошим человеком. То есть это ты был хорошим человеком, когда ты был им. Это может показаться тебе странным. Один Бог знает, насколько это странно для меня – видеть тебя здесь после всего, что случилось.
– Да, могу себе представить.
– Знаешь, мне хотелось бы познакомиться с ним до того несчастного случая. До того, как она умерла.
– Мне тоже.
– В то время, когда он явился ко мне, он был таким грустным.
– Он бы все сделал, чтобы спасти ее, правда?
– Да, думаю, так оно и есть. Это те же чувства, что ты испытываешь к Скаут?
Когда чей‑нибудь вопрос звучит как гром с ясного неба, страж разума вздрагивает от неожиданности. Когда такое происходит, наш мозг отвечает прежде, чем разум успевает запереть ворота, поднять мост и крикнуть: «Не лезьте не в свое дело!» Иногда мозг удивляет своими ответами всех, в том числе и самого себя.
– Да. Я хочу сказать… Может быть, если бы все шло, как прежде, и если бы это не было… – Я стиснул зубы, чтобы удержать хлынувшие слова. – Но все оказалось ложью. Какое теперь имеет значение, что я испытываю, если чувства не были искренними?
– Она приходила повидаться со мной, после того как вы с ней поговорили.
– Знаю. – Я старался, чтобы мой голос звучал так, словно мне все равно. – И что же она сказала?
– Что мне самому следовало бы знать. Она сказала, что любая ситуация содержит в себе нечто еще, кроме набора фактов. – Фидорус подумал. – Только она выразила это, естественно, по‑другому.
Он улыбнулся.
Я хотел узнать больше, но не хотел его расспрашивать. Слова застряли у меня в горле, а потом время для расспросов прошло.
Воцарилось неловкое молчание.
– Мне надо было тебя остановить, – сказал Фидорус. – Я имею в виду Эрика Сандерсона Первого.
– Не думаю, чтобы вы могли что‑нибудь изменить.
– Я позволил своим чувствам встать у меня на пути и в итоге не сделал всего, что мог, чтобы спасти ситуацию. А сейчас признаюсь: с тех пор не было ни дня, чтобы я об этом не жалел.
– Она лгала мне, – сказал я. – Все это было сплошной ложью. Как бы я смог теперь ей поверить, даже если бы захотел?
– Ты спрашиваешь об этом у меня?
– Мне больше спросить не у кого.
– Тогда, может, тебе лучше вообще ничего ни у кого не спрашивать, а хорошенько подумать обо всем самому?
Я промолчал.
– Время уходит. – Фидорус снял очки и потер их о рукав. – Жизнь – штука слишком неопределенная. Нельзя оставлять важные вещи непродуманными.
Он посмотрел по сторонам и, увидев еще одну подушку у стены, подал мне знак принести ее и сесть. Я так и сделал, положив свой пакет на пол и скрестив ноги рядом с ним.
– Сегодня ночью нам всем предстоит немало работы, но, по‑моему, крайне важно, чтобы ты еще до этого понял, кем ты был и кем ты стал.
Я посмотрел ему в лицо – в его очках отражались свечи.
– Когда ты… Когда Эрик Сандерсон Первый явился ко мне, он был не в своем уме, убит горем и одержим. Мне следовало бы сразу отправить его обратно, но я и сам был не в своем уме, одержим и думал только о том, чтобы передать кому‑то свои знания. Я никогда бы не открыл тебе столь опасные истины, но у меня оставалось мало времени и не было другого ученика. Я был совершенно одинок в своих прозрениях.
Я подумал обо всех тактических приемах выживания, которые Первый Эрик изложил мне в своих письмах. Он указывал, что всему научился у Фидоруса, но только сейчас до меня дошло, что я никогда не задумывался о том, где бы мог научиться им сам доктор.
– Очень долгое время, – сказал Фидорус, – на свете существовало одно тайное общество, школа лингвистов, логографов и каллиграфов. Когда я к ним присоединился, они назывались «Группа двадцать семь», но прежде их общество называлось «Бюро языка и типографии». На протяжении десятилетий название менялось множество раз. Еще раньше они были известны под японским названием «Сётай‑Му». – Он умолк, задумавшись. – Тебе следует знать, что ты впутался в очень длинную историю, Эрик Сандерсон Второй. Правда, сейчас она подходит к финалу. То, что произошло с тобой, случилось потому, что я убедил себя, будто смогу передать тебе знания, которые ты искал, и отвлечь тебя от твоей одержимости. Конечно, мне это не удалось. – Доктор вздохнул. – Вершки и корешки, – сказал он негромко. – Конец истории «Сётай‑Му» находится здесь, в этой комнате. Старик, потерявшийся среди слов, и юноша, потерявший память. Но начало было прекрасно и дерзновенно!
И вот какую историю поведал мне доктор Трей Фидорус в комнате с мерцающими свечами.

История Тэкиси и Сётай‑Му
1

История свидетельствует, что дзэн в Японию принес некогда живший монах по имени Эйсай, но и до этого времени было множество других просвещенных японцев, которые ездили в Китай и проходили обучение под руководством китайских мастеров. Тэкиси отправился в Китай не для того, чтобы изучать дзэн. Он интересовался искусством и историей и поехал в Китай именно по этим причинам. Рассказывают, что он на протяжении многих лет изучал китайскую каллиграфию, прежде чем стать учеником Хуэйяня, одного из величайших учителей дзэна той эпохи. Тэкиси обучался под руководством Хуэйяня четырнадцать лет, а затем вернулся в Японию.
По возвращении Тэкиси стал жить в глубокой, дикой долине и все свои дни проводил в медитации. Когда люди находили его и просили передать им те знания, что он получил, Тэкиси говорил им очень мало или совсем ничего не говорил, пока не перебрался в более недоступную часть долины, где найти его было бы сложнее.
Это было время, когда многие буддийские храмы пришли в упадок, а Япония находилась под властью великих воинов, которые в более поздние времена стали известны как самураи. Долина Тэкиси была частью земель, принадлежавших могущественному воину по имени Исаму. Семья Исаму сражалась против японских благородных домов, помогая установить во всей стране военное правление под водительством Минамото. Исаму знали и уважали по всей Японии. Когда Исаму услышал о монахе, живущем в его долине, он отправил Тэкиси приглашение, прося его прийти и повидать Исаму. У него было три сына – Кэнсин, старший, Нибори, средний, и Сусуму, младший. Каждый сын по праву был известен по всей Японии как герой и великий воин. Все три сына вернулись в дом своего отца в ночь, когда должен был явиться Тэкиси, чтобы услышать, что скажет монах.
Когда пришло время, Тэкиси прибыл соответственно приглашению и встал перед Исаму и его семьей. Он вынул из рукава своего халата кисточку для письма и провел ею в воздухе одну‑единственную прямую линию. Это было началом и окончанием урока Тэкиси. Кое‑кто говорит, что Исаму в то же мгновение испытал просветление, но это не так. Исаму не просветился, но он был мудр и ни по какому предмету не выдавал своего мнения слишком быстро. Однако сыновья Исаму рассердились, потому что сочли, что Тэкиси позволил себе шутку насчет их отца. Сусуму сказал, что накажет монаха, и извлек свой меч. Сусуму был известен как умелый мастер меча и одержал победу во многих схватках, но Тэкиси остался на месте, держа свою кисть в руке. Сусуму атаковал его, но Тэкиси одолел его тремя взмахами кисти.
Нибори, второй по старшинству сын, извлек свой меч и сказал: «Мой брат – великий воин, но тебе следует знать, что я владею мечом искуснее него».
Услышав это, Тэкиси сказал: «Тогда я должен подготовиться» – и выдернул из своей кисти один волосок. Положив кисть на землю, он поднял перед собой этот единственный волосок. Нибори набросился на него, и Тэкиси победил воина двумя выпадами своего единственного волоска.
И тогда Кэнсин, старший сын, взялся за меч. Кэнсин сказал: «Должен предупредить тебя, что выходил победителем из всех схваток. После отца я первый мастер меча в этих краях».
«Очень хорошо, – ответил Тэкиси. – Я подготовлюсь, учитывая то, что ты мне сообщил». И он положил волосок на землю рядом с кисточкой и остался с пустыми руками.
Кэнсин подбежал к нему, и Тэкиси обезоружил его одним движением.
После того как это произошло, Исаму поклонился и сказал, что восхищен мастерством Тэкиси.
Тэкиси ответил: «То, что ты видел, – не мастерство. Это – идея мастерства. Избыток и пустота, свиток, бумажный светильник, песчинка с далекого морского берега».
Кэнсин, Нибори и Сусуму принесли извинения за свое невежество, и Кэнсин спросил, не могут ли трое братьев вернуться вместе с Тэкиси в его долину в качестве его учеников. Тэкиси согласился, и вот таким образом возникла школа Сётай‑Му.

2

Прошло много лет, и Исаму состарился. За все это время сыновья ни разу его не навещали. Исаму был этим опечален, но не гневался, потому что видел мудрость Тэкиси и был рад, что его сыновья имеют возможность у него обучаться. Кроме того, Исаму знал, что в Сётай‑Му высоко ценят тишину и уединение и что по этой причине Тэкиси не построил ни храма, ни библиотеки, но вместо этого жил в самом глухом углу долины. Исаму почел за лучшее не беспокоить сыновей во время их занятий.
Однажды ночью к двери его дома пришел купец, застигнутый грозой. Исаму распорядился предоставить этому человеку кров на ночь, и в знак благодарности купец подарил Исаму редкий каллиграфический свиток. Ни купец, ни Исаму не знали, что один из иероглифов на этом свитке был дурным. Мало того, свиток промок под ливнем, и вода пробудила силу этого дурного иероглифа.
На протяжении многих месяцев иероглиф ослаблял разум Исаму, вызывал у него забывчивость и заставлял вести себя так, что он казался чужим даже своим собственным домочадцам. В конце концов донимаемый иероглифом со свитка Исаму полностью впал в бессознательное состояние.
Тогда в долину Тэкиси был отправлен посыльный, чтобы сообщить сыновьям Исаму, что случилось несчастье, и попросить Тэкиси и учеников Сётай‑Му о помощи.
На рассвете следующего дня в дом Исаму прибыли трое мужчин. Они были одеты, как воины, но не походили ни на один из известных военных кланов. Их бронзовые доспехи были сделаны из сотен тысяч замысловато выкованных символов и знаков и представлялись настолько тонкими и нежными, что даже скользящий удар, казалось, мог бы с легкостью их рассечь. Кроме того, видно было, что вместо двух мечей, которыми обычно снаряжаются в битву, у каждого воина был только один, да и тот – без лезвия. Этими воинами были сыновья Исаму: Кэнсин, Нибори и Сусуму, но они остались неузнанными, потому что долгое отсутствие и многие годы обучения сильно их изменили.
Трое мужчин вступили в комнату, где Исаму хранил свои свитки, и стали сражаться с дурным иероглифом. В конце концов они его победили, но Сусуму был смертельно ранен в этой схватке. Позже в тот же день Кэнсина и Нибори настойчиво призвали вернуться обратно в Сётай‑Му, но Сусуму жить оставалось недолго, и он сказал, что проведет свои последние часы в доме отца.
Вечером Исаму пришел в себя, и разум его окреп. Он сразу же узнал в умирающем воине своего сына. Когда Сусуму открыл глаза и увидел отца, он попросил, чтобы впредь с той поры все иероглифы, которые станут писать в их землях, отправляли в Сётай‑Му для проверки их подлинности и удостоверения в том, что они не дурные. Исаму с этим сразу же согласился и пообещал большее: он сделает все, что в его силах, чтобы каждый иероглиф во всей Японии проходил бы проверку в Сётай‑Му. Услышав это, Сусуму улыбнулся и ушел в мир предков.
Остаток дней старик Исаму прожил ради выполнения своего обещания.

28
Конус света

– Хочу тебе кое‑что показать. – Фидорус вышагивал по коридору своей походкой директора школы, а я плелся за ним сзади. – Когда Эрик Сандерсон Первый нашел меня, – сказал он, – я был тяжело ранен и спасался бегством в страхе за свою жизнь. Я пытался замести свои концептуальные следы дымом из кодов и текстов, перебираясь из города в город.
– Тем маршрутом, по которому следовал Эрик, чтобы вас найти?
– Да, но моя дымовая завеса не действовала, к тому же я не мог передвигаться достаточно быстро. Эрик помог мне устроить ловушку. – Мы подошли к двери в книжной стене. – Он спас мне жизнь. Вот почему он так плохо воспринял мой отказ помочь ему в поисках людовициана.
– Ловушку, чтобы поймать – кого? От кого вы бежали?
– Как раз это я тебе сейчас и покажу.
Фидорус распахнул дверь. Помещение за ней было похожим на пещеру, темным, как ангар в ночное время. Я пристально вглядывался в темноту. В отдалении на полу стоял куб размером с дом, очерченный абрисом мерцающего света.
– Боже, – сказал я, не отрывая от него взгляда. – Как красиво.
Фидорус не ответил.
Когда мои глаза привыкли к освещению, я увидел, что этот эффект производился конструкцией высоких деревянных каркасов. На каждом из них стояло по одному кинопроектору, и каждый проектор светил в бок соседнему. Все вместе они очерчивали куб.
– Это ловушка?
– Да. Вверху – знаковый фильтр, – сказал Фидорус, указывая на верхнюю часть куба, – а здесь, внизу, – контейнер. Это клетка. Рыбный чан.
Посмотрев туда снова, я начал различать огромный темный шар, роившийся посреди этого чана. Длинные толстые кольца вины, страха и отчаяния выпячивались и свисали из клубящейся массы, а затем всасывались, ускользая обратно. Самое худшее состояло в том, что этот темный шар казался знакомым, порождая невыносимую тошноту своей тяжестью.
– Что там внутри?
– Тоска.
Я повернулся, чтобы посмотреть на доктора.
– Светоглоты, любожорки и смехоежки, – сказал он. – Тысячами. А самые большие посредине – это сердечные черви; они здесь – короли. Такую колонию называют «тоской».
Дрожь отвращения. Я вспомнил о светоглоте, находившемся у меня внутри в старом госпитале, о тошноте, об отсутствии воли. Вспомнил о мистере Никто и его нанимателе.
– Откуда это явилось?
Задавая этот вопрос, я уже чувствовал, что в голове у меня формируется ответ. Я начал ощущать контуры огромного круга.
– От Майкрофта Уорда, – сказал Фидорус.
Я снова уставился в глубь чана.
– Каким образом?
– Сотрудники «Сётай‑Му» пытались остановить распространение Уорда. Мы вели войну против него почти двадцать лет. Однажды его агенты взломали нашу компьютерную защиту. Они разводили бациллы тоски, загружали их дюжинами, миллионами в письма и слова, которые затем внедряли в нашу систему языкового мониторинга. – Старик выглядел опустошенным. – Я был единственным из «Сётай‑Му», кто выжил, да и то только благодаря тебе.
– И вы пришли сюда?
– Это отделение лаборатории было заброшено много лет тому назад, и люди Уорда ничего о нем не знали. Видишь ли, я всегда считал, что главным моим делом является продолжение нашей работы. Я делал все, что мог, чтобы продолжать скрываться, в то же время заботясь о языках и поддерживая их жизнеспособность. Но теперь я стар, а Уорд обрел богатство и власть. Он располагает ресурсами, которые однажды позволят ему максимально усовершенствовать свою систему стандартизации, и если это случится, то вместо тысячи Уордов появится сотня тысяч, миллион, миллиард. Он будет расти экспоненциально, пока не останется никого другого. Только он – в каждом доме, в каждом городе, в каждой стране. Навсегда.
– Господи, – сказал я.
– И по этой причине, – сказал доктор совершенно будничным тоном, – завтра я буду помогать вам обоим.

29
«Орфей» и код ЙЦУКЕН

Из‑за того, что доктор показывал мне, как пройти на маленькую кухню и в ванную комнату, возвращение в спальню Эрика Сандерсона Первого заняло около десяти минут.
После всех этих коридоров и перекрестков славно было снова оказаться у двери Эрика, узнать свои вещи, увидеть на другой стороне комнаты своего кота и теплую удобную кровать.
– Давно ты в последний раз спал?
– Не знаю, – сказал я. – Но голова так и кружится.
– Хм. Боюсь, до утра тебе придется выполнить два важных задания.
С этими словами Фидорус вынул из своего внутреннего кармана очень старую кисточку. Деревянная ее рукоятка сделалась темной и блестящей от времени. Щетинки тоже были темными, но идеальной формы.
– Похоже на кисть Тэкиси, – сказал я. – Это каллиграфическая кисточка, да?
– Да, и тебе надо воспользоваться ею, чтобы написать свою историю. Все, что ты из нее помнишь, и как можно подробнее.
– Написать где?
– В воздухе. – Фидорус сделал жест в пустоте. – К утру вся твоя история должна быть написана этой кистью. Понимаешь?
Когда он протянул мне кисть, его голубые глаза были спокойны, ясны и серьезны.
– Да, – сказал я, сам себе удивляясь. Я осторожно взял кисть. – Вы сказали, что заданий два?
– Ты должен также выпить вот это, – и он вынул из кармана пиджака маленький стаканчик.
Я взял его у доктора и посмотрел на просвет. Стакан был наполнен узкими бумажными полосками, словно лист бумаги разрезали, а потом еще и изрубили, чтобы получились крошечные продолговатые обрывки. Присмотревшись ближе, я увидел, что на каждой полоске черной краской напечатано слово «вода».
Я снова повернулся к доктору.
– Это надо выпить?
– Да, ты должен выпить концепцию воды, суметь ощутить ее вкус и освежиться.
– И как же я это сделаю?
– На свете есть два типа людей, Эрик. Есть люди, которые инстинктивно понимают, что рассказ о Всемирном потопе и история о Вавилонской башне – это два рассказа об одном событии, и есть те, которые не могут этого понять.
Я готов был возразить, но удержался.
– Ты должен выпить эту воду и написать свою историю к завтрашнему утру. Потом я вернусь, чтобы увести тебя с собой.
Не дожидаясь ответа, доктор повернулся и направился вниз по коридору. Я хотел было окликнуть его, но промедлил, и он исчез.

* * *

Нельзя сказать, что Иэн очень обрадовался, когда я включил в спальне свет. У него было такое выражение, которое иногда появляется у больших котов, когда их, спящих, расталкивают ради семейной фотографии.
– Прости, – сказал я, усаживаясь на край кровати.
Иэн легонько дернул ухом.
Я взял стакан и опустил в него палец. Полоски бумаги шелестели и шуршали, когда я их теребил. «Убеди себя». Я закрыл глаза и попытался представить, что этот шелест на самом деле плеск воды. Когда я утвердился в этой мысли так крепко, как только мог, то вынул палец из стакана и поднес его к губам. Бумажки покатились по подбородку. Несколько сухих полосок попали мне на зубы и на язык. Я открыл глаза, вытащил их по одной, скатал в легкий шарик и щелчком отправил его прочь.
Некоторое время я смотрел в стакан. На оставшихся крохотных белых полосках слово «вода» видно было или полностью, или наполовину, или не видно вообще. Мне смутно припоминалось что‑то насчет церковного реликвария, содержимое которого обращается в кровь, когда на него устремляют взгляд истинно верующие. Откуда‑то на ум явилась фраза «Вино преосуществится в кровь», и я подумал: «Вот здорово!»
«Убежденность. Убежденность. Убежденность». Я снова поднял стакан и опрокинул его, широко раскрыв рот и в полной мере ожидая, что вот сейчас в него обильной холодной струей прольются вкус и ощущение воды. Но вместо этого туда посыпалась бумага, и мой рот сделался похож на нечищеную клетку для хомячков. Я сплюнул полоски обратно в стакан, несколько влажных и липких от слюны ленточек. По крайней мере одна из них приклеилась к моему нёбу. Я сунул в рот палец, пытаясь выковырять ее ногтем, и меня едва не стошнило.
Я опустил стакан на прикроватный столик. Идея воды? Если мир делится на физический и концептуальный, попасть из одного в другой мне не удалось. Вместо этого я взялся за древнюю кисточку Фидоруса. «Ты должен написать ею свою историю. Все, что ты из нее помнишь, и как можно подробнее».
Я встал на ноги.
Кисточка неподвижно застыла вровень с моим лицом.
Я начал писать.
«Сознание покинуло меня. Я перестал дышать…»

* * *

Усилие, требующееся для того, чтобы держать перед собой вытянутую руку на протяжении сколько‑нибудь длительного времени, отнимает больше энергии, чем можно предполагать.
Наконец я положил кисточку на стол и потер руками лицо. На все это ушло – сколько часов? Два, три? Трудно сказать, но я сделал то, о чем просил доктор, написал свою историю в воздухе. Меня подташнивало. Долгое время я ничего не ел и, хотя особого голода не испытывал, понимал, что чувство тошноты пройдет лишь в том случае, если мне удастся найти что‑нибудь съестное. Кроме того, я хотел в туалет, и мне пришло в голову, что, через какие бы испытания я ни проходил, организм мой продолжал безмолвно работать где‑то на заднем плане сознания. В этом присутствовало что‑то ободряющее. В рутине жизненного процесса виделся некий спасительный якорь. Тряся рукой, чтобы прогнать из нее болезненные судороги, я направился к двери спальни.
Я спустил воду и вымыл руки, рассеянно думая о маленькой душевой кабинке в углу, но в то же время понимая, что чересчур устал и уже просто валюсь с ног. Мысли начинали выпархивать из медлительного, отключающегося мозга. Мне надо было поесть и упасть на кровать. Всему остальному придется подождать.
Я вышел из ванной и свернул за угол книжного коридора, направляясь к кухонной двери.
Она была открыта, и голубой свет люминесцентной лампы прочерчивал сияющую полосу поперек пола и по корешкам книг на стене напротив. Я услышал звуки закипающего чайника, постукивание кофейной ложки о стенки чашки. Я прислонился к краю дверного проема и осторожно в него заглянул. Скаут. При виде ее что‑то во мне – то ли нервы, то ли кровь – застыло, мгновенный порыв обратился в лед и замер.
Она увидела меня, прежде чем я успел убрать голову, и ее большой палец поднялся к глазам, вытирая под ними, а сама она меж тем отвернулась.
– Я не слышала твоих шагов, – сказала она.
– Коридор. – Я не знал, что говорить. – По‑моему, эти книги на стенах приглушают все звуки.
Она кивнула, глядя на чайник, ожидая, когда он вскипит.
Мы оба так и стояли. Медленно тянулись секунды.
– Как идут дела?
– Нормально, – сказала она. – Кажется, мне удалось стабилизировать сетевое подключение ноутбука.
– Это хорошо, – кивнул я.
– Знаешь что? – сказала она. – Нельзя нам просто обойтись без всего этого? – Она повернулась. Глаза у нее были влажными, а веки покраснели от слез. – Я устала и стараюсь оставаться на ногах и не терять контроль, и вообще, мне больше не надо притворяться, что ты хоть что‑нибудь для меня значишь, так или нет? Помнишь? Это ведь правда, да?
– Ты мне лгала. – Было полным ребячеством говорить это. – Как же можно ждать, чтобы я…
– Это правда, потому что ты все знаешь, да? Знаешь все, что я думаю и что чувствую?
Что‑то холодное во мне сказало:
– Я знаю то, что знаю.
– Факты. – Она отпихнула от себя пустую кофейную чашку. – Не хочешь подрочить, Эрик? Пойди и трахни сам себя!
Она протиснулась мимо меня наружу.
Я остался один, стоя в дверном проеме и вперяясь взглядом в пол.
В какой‑то миг бурлящий чайник с громким щелчком выключился.

Над плетеньем словес в бесконечных глухих коридорах
книжных полок, шкафов, стеллажей медлит сумрачный разум на грани
между явью и сном. На прикус проверяет, лениво схватив,
цепь событий, встреч, лиц и случайно забытых,
недочитанных книг, с алфавитом на желтых листах. Его зубы,
как бритва Оккама, потрошат содержимое мысли,
отсекая красоты и вязь, выгрызая лишь суть.
Взгляд акулы – как будто осмыслен.
Черный глаз проникает сквозь сонную муть.

Я на дне, задыхаясь, пытаюсь очнуться от сна. Я…

Кошмары.
Я проснулся одним рывком, охваченный паникой из‑за того, что спал в незнакомой комнате, в чужой кровати. А потом вспомнил, где нахожусь. Это же спальня Эрика Сандерсона Первого. Мои мышцы расслабились, и я попытался припомнить сон, окинуть его взглядом, но он уже прошел, улетучился и забылся.
Который час? Лампа, которую я не выключил, продолжала гореть прежним желтым светом, и, после того как я забрался наконец в постель, могло пройти сколько угодно времени – от нескольких минут до пары часов. Смена дня и ночи здесь не имела никакого значения и зависела от щелчка выключателя и электропроводки.
Я подумал о своем джипе, о шуме дождя, о порыве ветра.
– Ты тут кое‑что пропустил.
Я, приподнявшись на локте, уставился в изножье кровати и увидел Фидоруса.
На ночь я не раздевался, так что теперь, медленно качнувшись, привел себя в сидячее положение.
– Ты не все понял в этих тетрадях, а это на самом деле очень умно.
Я встряхнулся, пытаясь сосредоточиться. Фидорус держал мои комментарии к «Фрагменту о лампе».
– Как вы смеете рыться в моих вещах!
– Ничего подобного я не делал. Ты сам дал мне тетрадь накануне вечером.
Он был прав. Я забыл о пластиковом пакете и оставил его в той комнате со свечами на столе.
– Все равно, из этого не следует, что вы имеете право читать мои записи.
Глаза доктора остановились на мне. Они, как всегда, были ясными и пустыми, не позволяя определить, что за ними скрывалось. Я почувствовал легкое тревожное дуновение.
– Значит, тебе не хочется узнать, в чем состояла твоя ошибка?
Все еще не вполне проснувшись, я протянул руку то ли в отрицательном жесте, то ли за тетрадью. В итоге получилось нечто неопределенное, при том что на самом деле я очень хотел узнать, о чем он говорит.
– Этот код ЙЦУКЕН, – сказал доктор, не обращая на меня внимания. – В твоих заметках здесь, потом вот здесь и… да, еще на этой странице, утверждается, что он произволен. Не уверен, что это так.
Я принялся ворошить волосы, как будто дополнительное статическое электричество могло помочь развести огонь в мозгу.
Код ЙЦУКЕН был частью шифра, примененного к тексту «Фрагмента о лампе». Если перейти к сути дела и попробовать обойтись одной фразой, это означало, что декодированную букву всегда можно было обнаружить на стандартной клавиатуре, бок о бок с буквой, закодированной кодом ЙЦУКЕН, например:

Здесь зашифрованной буквой является «А», так что ответом на головоломку может считаться любая из смежных букв – «У», «К», «Е», «В», «П», «С», «М» или «И». Как писал Эрик Сандерсон Первый, вроде бы не существовало никакого правила, позволяющего предсказать, которая из восьми возможных букв окажется верной. Это делало процесс дешифровки довольно медленным.
– По‑вашему, у кода есть более простое решение?
– Да, – сказал Фидорус, кивая. – Но я бы не называл его простым. Это только верхушка айсберга.
Он достал ручку из кармана пиджака и открыл чистую страницу в тетрадке.
– Первой буквой «Фрагмента» является «К». Ты помнишь, как начинается предложение? «Клио, в маске и с дыхательной трубкой во рту, пробила головой поверхность воды и взмахнула рукой…» – верно?
– Да.
– Но, прежде чем применить код, чтобы расшифровать предложение, ты, как это указано в твоих заметках, считал первой буквой «И»:

Это значит, что правильная буква была левее заданной, так?
– Так.
– Значит, поскольку при расшифровке у нас верхний ряд переносится под нижний, мы берем ручку и рисуем стрелку сверху вниз и справа налево, вот так:

– Ясно.
– Вторую букву ты перевел как «Л» из «Клио», но в зашифрованном «Фрагменте» она обозначена как буква «Б»:

– От «Б» к «Л» прямая идет снизу вверх, так что мы, начиная в том месте, где завершили первую стрелку, рисуем другую, вот так:

– Тебе пока все понятно?
Я плохо соображал, но старался изо всех сил уловить нить рассуждений Фидоруса.
– Понятно, – солгал я.
– Хорошо. Почти добрались. Третью букву ты перевел как «И». Первоначально это была «Е». Здесь это тоже немного сложно из‑за того, что буквы стоят на краях и теперь приходится нижний ряд помещать над верхним, но шифр работает:

То есть из соединения «Е» с «И» мы получаем еще одну прямую линию, идущую снизу вверх:

Четвертой буквой является «О». Изначально это была «Н». Значит, здесь у нас диагональ, идущая вправо и вниз –

А теперь опять буква «О», но декодированная из «Ш». Это диагональ влево и вниз –

И наконец, «Б», декодированная из «О». Диагональ вправо и вниз –

– Итак, что ты видишь?
Я посмотрел на страницу, и в голове у меня произошел какой‑то тектонический сдвиг.
– Это буква. Буква «В».
– Я тоже так подумал. Надо приложить немного усилий, и мы сможем понять систему подмены букв и расшифровать каждую.
– Так это значит…
– Это значит, если я прав, что шифр кодирует одновременно два семантических уровня. Ты сейчас смотришь на первую букву второго текста. Он – меньше и совершенно отличен от первого.
– Значит, здесь есть еще что‑то из «Фрагмента»?
– Да. По крайней мере, это представляется несомненным.
Я не сводил глаз с буквы из стрелок, изображенных шариковой ручкой.
– К сожалению, – сказал Фидорус, закрывая тетради с «Фрагментом о лампе» и вручая их мне, – сейчас у нас нет времени этим заниматься.
– Доктор, если здесь есть еще какой‑то текст, мне надо знать, что в нем говорится.
– Боюсь, мы должны поспешить. Скаут вышла в Сеть и добилась постоянного соединения между ноутбуком и личностью Майкрофта Уорда. Нам следует отправляться в путь.
Я хотел спросить: «Отправляться в путь? Куда?» – однако такой возможности не получил.
– Теперь еще вот что… Как у тебя получилось вчера управиться с водой и с кистью?
– С кистью получилось нормально, – сказал я, – но бумага в стакане так и остается бумагой. Я старался, чтобы это произошло, но – увы…
– Хм. Где кисть?
Я нашел ее и передал Фидорусу. Он подержал ее в руке, немного подумал.
– Ты уверен, что написал все, что должен был написать?
Я кивнул:
– У меня на это ушло несколько часов. Я не ложился спать до… Сколько сейчас времени?
– Восемь часов.
– Значит, я спал всего три часа.
– Ладно, – сказал доктор, убирая кисточку в карман. – Придется пока обойтись этим. Захвати стакан с собой. Тебе просто надо будет повторить попытку на «Орфее».
– На «Орфее»?
– Это наша лодка, – сказал доктор, поднимаясь на ноги. – Воспользуйся ванной комнатой и соберись. Упакуй все, что тебе потребуется. Я вернусь за тобой через пятнадцать минут. Не забудь прихватить куртку и свои диктофоны, они могут нам понадобиться.

* * *

С мокрыми после душа волосами, одетый в камуфляжные штаны, ботинки и плотную куртку с высоким воротником, найденную в комнате Эрика Сандерсона Первого, с тетрадями «Фрагмента» и другими своими находками в рюкзаке за спиной, со стаканом бумажек в одной руке и с пакетом, набитым диктофонами, в другой, я следовал за Фидорусом по уставленным книгами коридорам.
– А как насчет Иэна?
– Твой кот уже нашел туда дорогу. Любопытное животное, да?
– Так вы говорите, у вас здесь лодка? – Я перешел тот рубеж, за которым меня уже ничем нельзя было удивить.
– Сейчас увидишь, уже недалеко.
Несколькими минутами позже коридор, по которому мы шли, закончился лестницей, спускавшейся к какой‑то двери.
– Это сухой док, – сказал Фидорус.
Мы вступили в подвал размерами с супермаркет, с гладким бетонным полом, высоким потолком и бесчисленными рядами ламп, висящих на длинных проводах.
Скаут была там. Она работала на чем‑то, что стояло посреди помещения.
«Держись, – сказал я себе. – Все рано или поздно кончается – либо так, либо этак. Главное, не падать духом». Я последовал за Фидорусом по бетонному полу.
На Скаут была плотная синяя водонепроницаемая куртка, которой я прежде не видел. Она, казалось, что‑то сооружала. Какой‑то макет из досок и деревянных планок, внутри которого были аккуратно расставлены разные коробки, ящики для чая и другие странные предметы. Я узнал ноутбук Никто, стоявший на перевернутой пластиковой клети. Кабель для соединения с интернетом выходил из его задней панели и исчезал в потолке. Я заметил и пять других компьютеров, образца 1980‑х годов с объемными пластиковыми корпусами. По одному из этих компьютеров было установлено в каждом из углов макета, вот так:

В конструкции меня поразили две вещи. Я не мог понять, которая из догадок потрясла меня сильнее.
– Эти компьютеры, – сказал я. – Они для создания концептуальной петли, да?
– Верно, и к тому же для чрезвычайно мощной, использующей вместо записанного звука потоки данных.
– И при этом, – сказал я, – они расставлены в форме лодки.
– Да, именно так. – Фидорус простер руку в сторону макета. – Добро пожаловать на «Орфей».
Скаут взглянула на меня, на миг оторвав взгляд от гнезда с разъемом, потом отвернулась.

* * *

– Подойди, подойди, – говорил доктор, подталкивая меня к макету. – Приглядись получше.
Я мялся.
– С этой стороны – зазор, – сказала Скаут, распрямляясь. Услышав ее голос, я почувствовал, что в горле у меня запершило, но она выглядела спокойной и безмятежной, словно вчерашнего вечернего разговора и не бывало. – Как вы думаете, доктор, понадобится нам еще укреплять корму?
Фидорус, должно быть, был полностью захвачен строительством макета, потому что вроде бы совершенно не замечал волны странного сквозняка, пробежавшей по комнате.
– Да, – сказал он через секунду. – Да, я думаю, это не помешает.
– Ладно, тогда я пойду и посмотрю, смогу ли что‑нибудь найти. – И она направилась к двери.
Доктор следил за ней, пока она не вышла из помещения, потом посмотрел на меня, но решил ничего не говорить.
– Что это такое? – спросил я, направляясь к макету.
– Это лодка, – сказал Фидорус, догоняя меня. – Лодка для охоты на акул. Лодка для охоты на определенную акулу, можно сказать и так. Иди сюда, я все тебе покажу.

1. Бруски дерева.  Контур «Орфея», главным образом, обозначался толстыми деревянными брусками. Другие бруски помещались внутри макета для заполнения пустот. Брусками служили обрезки книжных полок, старые половицы, плинтус, филенки, подоконники, детали дверных панелей и т. п. Доски были старыми, в сухих чешуйках отслаивающейся масляной краски. В некоторых виднелись отверстия там, где прежде находились болты и крепления. Другие были нестругаными, а некоторые пахли свежими сосновыми опилками. По контуру, кроме досок, лежали листы фанеры, древесно‑стружечных плит и гофрированного картона.
2. Ящики.  Центральная часть макета была выстроена из множества ящиков, высотой по пояс. Здесь стояли ящики для чая, пластиковые ящики для бутылок, упаковочные клети и простые картонные коробки. Большинство оказались пустыми, но было и несколько исключений. Коробка из‑под компактного холодильника была заполнена поваренными книгами. Большой ящик для чая был оклеен изнутри страницами из журнала «Интерьер жилого дома». В другом были свалены промасленные машинные детали, винты и старый аккумулятор.
3. Компьютеры.  Пять массивных компьютеров 1980‑х годов были установлены в пяти угловых точках макета. Каждый компьютер соединялся с двумя соседними телефонными проводами, и все вместе они создавали воспроизводящую очертания лодки концептуальную петлю, замыкающую края контура. У каждого компьютера имелся также черный силовой кабель, подведенный к автомобильному аккумулятору. Все компьютеры были выключены.
4. Бочки.  Три пластиковые бочки, большие и полупрозрачные, стояли на носу макета. Эти бочки были заполнены телефонными и адресными справочниками и несколькими альбомами для марок. В каждой бочке находилось также по два‑три черных телефонных аппарата с телескопическими антеннами. Фидорус сказал, что это скоростные коммутаторы. Он взволнованно пояснил, что каждое из этих устройств может набрать до тридцати телефонных номеров в минуту.
5. Картонный настил.  Поверх ящиков лежал большой лист картона, образуя «верхнюю палубу». Учитывая толщину картона и расположение ящиков, представлялось маловероятным, чтобы эта палуба могла выдержать чей‑нибудь вес, не сломавшись.
6. Штурвал.  Руль от «фольксвагена» лежал на картонном настиле.
7. Стремянка.  Старая деревянная стремянка, прислоненная к ящикам, служила трапом к навесной палубе.
8. Газонокосилка.  Громоздкая газонокосилка была установлена на корме таким образом, что выступала наружу из макета. Фидорус назвал газонокосилку «двигателем № 1».
9. Кресло.  Правее стояло потрепанное вращающееся офисное кресло с голубой обивкой. Как большинство офисных кресел, оно было снабжено колесиками, но они были заблокированы велосипедной цепью и несколькими висячими замками. Поперек сиденья лежала длинная трость.
10. Кот Иэн.  Спит.
11. Вешалки.  Десяток металлических вешалок, разложенных вдоль доски на носу. Вешалки соединялись между собой крюком за крюк в беспорядочную цепь, имитируя ватербакштаги.
12. Ноутбук Никто . Ноутбук Никто, установленный на пластмассовый ящик. Ноутбук был включен, экран отсвечивал голубым. Провод модема выходил из задней панели и поднимался к потолочным балкам. Черный кабель соединял ноутбук с автомобильным аккумулятором в ящике из‑под чая.
13. Коробка с бумагой.  Картонная коробка, установленная у края дощатого контура и наполненная стопами чистой бумаги формата А4. В стенке коробки была проделана прорезь, как в почтовом ящике.
14. Настольный вентилятор.  Большой вентилятор с защитной сеткой вокруг лопастей стоял в нескольких дюймах от кормы макета. Фидорус говорил об этом настольном вентиляторе как о «двигателе № 2».

– Не хочу сказать ничего обидного, – пробурчал я, когда мы обошли весь «Орфей» по кругу, но все же не удержался: – Это не лодка, это просто барахло. Насчет компьютерной петли я понимаю, но все остальное… Если появится акула, мы что, вскарабкаемся на эти ящики и будем изображать капитана Ахава?
– Нет, не будем. – Глаза Фидоруса за очками вспыхнули огнем.
– Но это же просто…
– Да, я расслышал тебя и в первый раз. Ты совершенно прав. Это – «просто барахло», просто милые повседневные вещицы. Но важно не это, а идея, воплощенная в этих вещах, значение, которым мы наделяем их, располагая вот таким образом.
Я снова окинул взглядом мешанину брусков, ящиков, картона и проводов.
– В это надо поверить, да?
Фидорус, казалось, что‑то искал у себя в глубинах памяти. И через секунду нашел.
– Ты слыхал о Матиссе?
Я кивнул.
– Хорошо. Как‑то раз один покупатель пришел с визитом в его мастерскую. Он долго смотрел на одну из последних работ художника, а затем неожиданно заявил: «У этой женщины рука слишком длинная». Знаешь, что ответил ему Матисс?
Я помотал головой.
– Он сказал: «Это не женщина. Это живопись».
Фидорус отошел, чтобы еще раз проверить расстановку в макете. Я видел, как он слегка подправил наклон вентилятора и постучал по его проволочной клетке шариковой ручкой, внимательно прислушиваясь к звуку.
– Так, значит, вы… – сказал я, – создаете женщину?
– Да, и притом используя минимум средств. Мы создаем женщину, а не живопись. – Доктор поднялся и отряхнул свои брюки. – Все это барахло надо рассматривать как своего рода техническое обеспечение эксперимента, в результате которого женщина, когда мы ее завершим, должна стать реальной. Ты был когда‑нибудь на стереосеансе?
– Что?
– Ты видел стереокино?
– Ну да.
– А специальные очки снимал? Ведь тогда эффект пропадает, верно?
Я кивнул.
– У нас он не должен пропасть. Мне нравились эти фильмы, там было над чем подумать. Кстати, свои вещи ты можешь положить здесь.
Фидорус потянулся к моему рюкзаку и бросил его в один из ящиков «Орфея». Я смотрел, как он возится с ним, передвигая в ящике то в один, то в другой угол, пока, на его взгляд, рюкзак не улегся должным образом. Казалось, у Фидоруса в голове была встроена коробка передач и он произвольно переключался с отшельника на ученого, затем на философа или на восторженного юнца. Сколько этих образов скрывалось под копной волос Трея Фидоруса? Эта мысль сильно беспокоила меня. Благодаря инструкциям Первого Эрика я стал довольно хорошо разбираться в людях, но этого человека я совершенно не мог раскусить.
– Так, хорошо, – сказал Фидорус, глядя на меня с улыбкой. – А что у нас в этом пакете?
– Диктофоны.
– Отлично! Думаю, мы поместим их… вот сюда. – Пластиковый пакет отправился в картонную коробку поменьше. – И… да. – Он похлопал себя по карманам, достал кисточку для каллиграфии, которую давал мне накануне вечером, и осторожно положил ее рядом с ноутбуком Никто. – Так, пока, думаю, сойдет. Да, сойдет. Ладно. Оставайся здесь, а я пойду и посмотрю, где там прячется Скаут, и заодно поищу якорь.
– Хорошо, если я вам пока не нужен, то, может, поработаю немного над кодом ЙЦУКЕН?
– Нет. – Выходя за контур макета, он указал на стакан, который я все еще держал в руке. – Вот твоя первоочередная задача. Ты должен выпить эту воду, если хочешь, чтобы все сработало как надо. Понятно?
– Конечно. Постараюсь.
– Хорошо. – Уже ничем здесь не связанный, он устремился к двери. – Хорошо. Ты занимайся водой, а мы позаботимся о лодке.

* * *

Я поднял воротник куртки. Теперь я был один. В пустом помещении смутно пахло пыльными коврами. Кроме того, здесь было очень тихо, и мои шаги отдавались по пространству бетонного пола.
Но на самом деле я был не один, не так ли?
– Что ж, я рад, что ты не обращаешь на это особого внимания.
Иэн, лежа на облюбованной им картонной коробке, поводил ушами, прислушиваясь ко мне, но глаз не открывал.
– Но почему ты решил сюда спуститься? Здесь же холодно.
Его ухо пару раз дернулось, затем снова медленно опустилось вперед, небрежно давая мне понять, что разговор окончен – тема закрыта.
– Чудесно.
Я накрыл стакан с бумажками ладонью и пару раз его потряс, как трясут шейкер для коктейлей. При каждом движении бумажные полоски издавали приглушенное шуршание, но ничего не менялось. Я подошел к стене и уселся, прислонясь к ней, на полу. Посреди всего этого серого пространства безмолвно стоял «Орфей». Я едва различал, как под пушистой шерстью тихонько поднимаются бока Иэна, – казалось, в этом мире его ничего не заботило.
Я сделал глубокий вздох, которого никто не мог услышать. События и происшествия последних суток сложили в моем усталом мозгу запутанную головоломку, на разгадывание которой у меня больше не было сил. Сонный и отрешенный, глядя на все это как бы со стороны, я думал о том, что скоро выберусь из подземелья на свежий воздух и забуду все эти странные события, коридоры, сложенные из книг, кипы бумаг и непонятные разговоры. Блуждая у грани сна, я заметил, что думаю о Скаут, о том недолгом времени, что мы были вместе. О том, как пахло ее тело, о том, как она смеялась, о ее взъерошенных волосах, о том, как соприкасались наши пальцы, как мы держались за руки, когда шли по темным узким коридорам. Эти воспоминания причиняли мне боль, и я оттолкнул их от себя. Если я действительно вернусь обратно в мир, я снова останусь в обществе одного Иэна и мне будет там одиноко. Эта мысль пробежала по моему телу холодной маленькой волной. Может, я смогу поговорить с ней? Может, сумею сказать: «Конечно, я понимаю, почему ты так поступила» – и извиниться за то, что вел себя так глупо, и может, все снова станет как прежде, когда мы были… Кем? Когда мы были… Но я боялся, что она посмеется надо мной или, того хуже, будет со мной снисходительно добра и вежливо объяснит, что, мол, ей очень жаль, но я ей был нужен «для дела». И только. Мой сонный разум разыгрывал эту сцену, уплывая меж тем в неведомые края. Что, если я скажу ей о другом, о главном, о том, во что так трудно поверить? О том, что она напоминает мне Клио Аамес. Напоминает? «Давай, скажи это». О том, что она… «Давай, скажи…» – и есть Клио Аамес. Невозможно было придумать что‑нибудь более глупое и неправдоподобное, и все же… И все же что‑то глубоко‑глубоко внутри моего сознания твердило: «Только так ты сможешь собрать осколки окружающего мира и вновь сделать его цельным».
Я уже клевал носом, но усилием воли очнулся и стиснул в руке стакан. Сон чуть было не поборол меня, но в последнюю минуту я успел ухватиться за краешек сознания. В стакане лежали полоски бумаги. Никаких изменений.
– Ладно, – сказал я себе, пытаясь разогреть свой мозг и попытаться – в который раз? – разгадать концепцию воды.

* * *

Утро тянулось медленно. Скаут и Фидорус раз за разом возвращались к макету «Орфея», принося с собой новое барахло. Время от времени доктор окликал меня, чтобы спросить, как продвигаются дела, или сообщить о назначении предметов, добавляемых в макет. Стопка книг, обвязанных тонкой цепочкой, стала якорем, ножка вешалки, высовывавшаяся за борт, была кронштейном лебедки, а фонарь, луч которого упирался прямо в потолок, служил мачтой. Они добавили и кое‑что другое: новые доски, автомобильные фары, и баллоны с воздухом, и трубку, и маску. Фидорус принес контейнер Иэна и включил его в макет вместе со всем остальным. Скаут сняла свою плотную куртку и работала в одной футболке, убирая волосы за уши только затем, чтобы они выбивались оттуда и падали ей на глаза всякий раз, как она нагибалась. Я, стараясь оставаться незамеченным, смотрел, как она убирает их снова и снова. Между нами словно бы выросла неуловимая стена, и я мог отважиться лишь на взгляды мельком. Один раз она заметила, что я на нее смотрю, и это заставило меня оцепенеть. Скаут быстро опустила глаза, а затем отвела их в сторону, может думая о том же самом, что и я, а может, нет.
Со стаканом у меня ничего не получалось. Часами я смотрел в это скопище спутанных полосок, пытаясь увидеть нечто иное, чем бумагу и слова, но ничего другого не видел, потому что ничего другого там не было.
Пришло время ланча, и я осознал, что с самого утра ничего не ел. Мое тело слишком устало, чтобы особо беспокоиться по этому поводу, но голод напомнил о себе резью в желудке – пятном тупой боли с зеленью по краям. Я не обращал на нее внимания.
Скаут и Фидорус прикатили тележку с поддоном, нагруженную двумя большими черными продолговатыми блоками. Через мгновение я увидел, что это были аудиоколонки. Они сняли их с тележки в дальнем конце подвала и принялись навешивать на крепления в стене.
– Это шлюзы! – крикнул мне Фидорус, увидев, что я наблюдаю за их работой. – Хочешь послушать?
Я сказал, что хочу.
Скаут отошла назад, один раз скользнув по мне взглядом, а затем снова переключив внимание на аппаратуру. Должно быть, кто‑то из них нажал на кнопку. Помещение заполнилось звуком высоких и низких голосов. Они тараторили хором, одновременно, перекрывая, огибая или пронзая друг друга, сливаясь в единый поток звука. Каждый из голосов снова и снова повторял одно и то же слово – «вода, вода, вода, вода, вода, вода, вода, вода, вода, вода, вода, вода, вода».

* * *

Полчаса спустя я лежал на спине, поставив стакан рядом с собой и подложив руки под голову. Взяв одну бумажку, я теперь жевал ее, пытаясь утвердиться в идее прохладной свежей воды, выжимая ее из бумажного комка между своих зубов. Я думал о том, какое это безнадежное занятие, о том, что я не знаю, как извлечь концепцию воды из слов, и о том, что мне, в присутствии Скаут или нет, придется сказать об этом Фидорусу.
С этими мыслями, которые вращались в моей голове, обрывались, искажались, обретая странные очертания, я начал погружаться в глубокое спокойное море сна.

* * *

Я моргнул и сел на своем лежаке под тентом. Наслаждаясь тем, как в рот мне и в нос вливается теплый сухой воздух, выпаривая влагу, я протирал сонные глаза. Отложил книгу в сторону и стал внимательно осматривать линию бурунов и синь воды за отмелью в поисках Клио, но ее нигде не было видно. Повернулся туда, где обычно Клио расстилала полотенце, но оказалось, что я один. На шесть или семь футов простирался пустой пляж, а дальше расположилась парочка блондинок, хихикавших и болтавших по‑французски. По другую сторону пожилой мужчина в темных очках и с белой курчавой растительностью на груди читал один из тех шпионских романов, где имя автора напечатано огромными золотыми буквами и занимает половину обложки. Клио нигде не было.
Паника холодным пальцем прикоснулась к моему затылку. Я решил вернуться в кемпинг.
Наша палатка исчезла. Гамак пропал. Ее сумки, мои сумки, все. Я осматривал другие участки, чтобы увидеть, не устроила ли она нам переезд, пока я был на пляже, но нет. Была только утоптанная земля да следы, оставленные колышками нашей палатки.
Маленький мальчик в огромной панаме поднял на меня взгляд, протягивая мне сложенный вчетверо лист бумаги. Позади него терпеливо ждала девочка, придерживая руками оранжевый надувной круг. Я поблагодарил его и взял записку. Мгновение оба ребенка смотрели на меня, затем побежали прочь. Девочка отставала и выкрикивала что‑то по‑немецки. Я развернул бумагу:

Эрик!
Я не вижу смысла возвращаться к тебе. Ты ведь просто хотел остаться один.
Целую.
Клио.

Что‑то изменилось. Я исчез.
Новый и бестелесный я всплыл в сухом пыльном воздухе, мельком глянув вниз на деревья и разноцветные палатки кемпинга, прежде чем устремиться к пляжу. Я пролетел над баром, открытыми пустыми столиками харчевни, над рядами белых тентов и оказался над ярко‑голубой водой, которая быстро темнела по мере того, как океан подо мной становился глубже. Я чувствовал жар солнца и холодный ветерок, поднимавшийся от волн, а потом бросился вниз, стукнулся о воду и начал погружаться сквозь бескрайнюю синеву в черную бездну…

* * *

Задыхаясь, я подался вперед и сел. Я его помнил. Помнил свой сон. Каждая деталь была острой и ясной. До этого сны «Фрагмента о лампе» обычно испарялись, обращаясь в смутные ощущения, как только я переходил к бодрствованию, но теперь, по какой бы то ни было причине, только что виденный сон закрепился у меня в памяти.
Прежде чем я сосредоточился на нем, на том, почему это могло случиться и что это могло означать, еще одно чувство протиснулось мимо моего удивленного внимания и завладело сознанием. Моя нога была мокрой. Я огляделся, все еще слегка ошеломленный, все еще слегка потрясенный сновидением. Увидел наклонившийся стакан и разлитую воду, темным пятном впитавшуюся в мои джинсы, прежде чем растечься длинной тонкой лужицей по бетонному полу.
Моя нога была мокрой.
Словно взрыв, прокручиваемый в обратную сторону, последние несколько часов ринулись друг к другу, соединяясь в единую сфокусированную точку. Я взял стакан и поднялся на ноги. Бумага и слова исчезли. Теперь там была вода, всего‑то полсантиметра оставалось ее на дне, но это была реальная физическая вода, появившаяся на месте слов. Это произошло. Каким‑то образом я этого добился.
Скаут и Фидорус выравнивали доски на «Орфее».
– Доктор!
Они оба обернулись, и я поднял стакан, наклоняя оставшуюся воду, – смотрите, мол, что случилось.
Фидорус взмахнул рукой, давая мне знак подойти, но потом что‑то отвлекло его внимание. Он застыл, склонив голову набок и прислушиваясь. Скаут, должно быть, начала что‑то говорить, потому что доктор поднес к губам палец в безмолвном «ш‑ш‑ш!». Потом я тоже услышал глухой шум, почти неуловимый для человеческого слуха, но постепенно нарастающий.
Лицо доктора обмякло от ужаса.
– Перестань! – крикнул он мне, лихорадочно махнув рукой. – Ты заходишь слишком далеко! Ты слишком далеко заходишь, тебе надо это прекратить.
– Я не… – Я еще выше поднял стакан, как будто мог что‑то этим доказать. – Я ничего не делаю.
Доктор повернулся к Скаут, приказав:
– Компьютеры! Быстро!
Она посмотрела на него, на меня, затем со всех ног бросилась к ближайшему из пяти компьютерных корпусов и стала включать питание.
– Эрик Сандерсон Второй, – воззвал Фидорус, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. – Ты должен подойти сюда. Немедленно.
Шум слился с шелестом голосов, льющихся из двух мощных колонок – «вода, вода, вода, вода, вода, вода», – и стал еще громче.
– Господи! – Скаут осмелилась бросить взгляд на динамики, затем на меня. – Господи, Эрик, беги!
Я побежал к «Орфею», зажимая ладонью верх стакана.
Я же ничего не сделал!
Панели колонок снесло напрочь под напором воды, с грохотом хлынувшей в подвал.

Часть четвертая

Слова оставляют след на невидимых вещах, на отсутствующих вещах, на том, чего ждешь, и на том, чего боишься. Слова – хрупкий мостик, перекинутый над бездонной пропастью.
Итало Кальвино

30
Прощайте, испанские дамы!

Я вращался и кувыркался, меня сдавливало и крутило, как флюгер, среди невнятицы голосов, шелеста, шепота и плеска мелодий. Я тонул среди собственных помыслов, замыслов, планов, обманов, обид, тревог, сомнений и тягостных раздумий, без поддержки и опоры в наполненной до краев прозрачной, великой, могучей, правдивой и свободной морской чаше.
Вскоре движение начало ослабевать, замедляясь, успокаиваясь, почти останавливаясь. Вода окружала меня со всех сторон – у всех бесчисленных концепций был свой ритмический рисунок, легонько подталкивающий меня то вверх, то вниз. Я висел, как бумажный ангел, как рождественская звезда или как давно забытое мгновение прошлого, канувшее в бессознательную глубь. Мои легкие разрывались от боли. Воду надо мной прорезали солнечные лучи, и я пытался дотянуться до них, устремляясь к свету.
Разбив головой зеркальную рябь волн, я тут же с усилием вздохнул, и теплый воздух наполнил мою грудь. Концептуальный мир, с которым мне пришлось столкнуться под водой, теперь исчез. Вокруг была просто вода. Я опускался и поднимался на невысоких волнах, слышал пронзительные крики чаек, ощущал на губах соленый привкус шлепающих по лицу волн. В бесконечной высоте неба ослепительно полыхало солнце. Океан передо мной зыбился и раскатывался на мили, мили и мили, вплоть до отдаленной линии горизонта, где одна синева встречалась с другой. Пропитанные водой куртка и ботинки отяжелели и тянули меня вниз. Я подумал о своих ногах, барахтающихся над черными глубинами, и желудок мне стиснуло ужасом. Волна плеснула мне прямо в открытый задыхающийся рот соленой пеной, и я заколотил ногами, заходясь в кашле.
Откуда‑то из‑за спины донесся крик:
– Эрик!
Я стал загребать руками, разворачиваясь на месте. На волнах подпрыгивала лодка – довольно большая, потрепанная рыбацкая лодка. На палубе стояли двое: один, седой мужчина, махал рукой, другая фигурка была поменьше и держалась подальше от лееров. Фидорус и Скаут. Борясь с волнами, я поплыл в их сторону так быстро, как только мог.
Ухватившись за мои протянутые руки, они перетащили меня через борт, и я повалился на теплую деревянную палубу, ловя ртом воздух.
Через мгновение я перекатился на спину и обнаружил, что взгляд мой устремлен прямо на стоящую надо мной Скаут.
Все тогда сделалось ясным и четким – морской воздух, распиравший ребра, струйки воды, мокрое пятно подо мной на палубе, сверкающее чистое небо. Волосы Скаут падали ей на лоб, и ее бледное лицо выглядело затененным. Брови у нее были сведены, свидетельствуя о некотором беспокойстве. Я чуть заметно кивнул – мол, со мной все в порядке, – и она улыбнулась, растянув губы, и отошла в сторону, оставив в моем поле зрения матовую синеву горизонта. Я приподнялся на локтях.
– Верится с трудом, правда? Но тем не менее мы здесь. – Фидорус схватился за леер, снял очки и запрокинул к солнцу морщинистое лицо. – Более того, день выдался чудесным.
– Мы в море?
– Ну да, как говорится.
Лодка покачивалась на волнах. Отвесно падали лучи солнца. Откуда‑то по‑прежнему доносились крики чаек.
– И ЭТО «Орфей»?
– А ты думал, макет?
– Это похоже… – Я сел на палубе. – Это похоже… на что‑то совершенно реальное и… И знакомое.
– Так и должно быть. Если бы ты представил «лодку для ловли акул», то это была бы в точности такая лодка. Это, – он провел рукой по рубке, – коллективное представление о том, какой должна быть лодка для ловли акул.
Вода все еще пропитывала мои джинсы, ботинки и куртку, но солнце не жалело сил и уже успело немного обогреть меня. У себя под пальцами я ощущал старую потертую палубу.
– Коллективное представление?
– Да, – кивнул доктор, – причем существующее в умах уже почти четверть века. Вот почему эта лодка так убедительно выглядит.
Он протянул мне руку и помог подняться на ноги. Я старался совладать с качкой и стряхнуть капли морской воды, все еще сочившиеся из моей одежды.
– А! Привет.
Я повернулся, чтобы последовать за взглядом доктора. Иэн приковылял к нам и уселся рядом. Происходящее явно было ему не по душе.
– Прости, – сказал я, зная, что это не поможет.
– Ну что, Тотошка, погрелся на солнышке? – спросил доктор с широкой улыбкой. – Не продуло?
Иэн метнул на него испепеляющий, как орбитальный лазер, взгляд.
– Ну и хорошо. – Доктор распрямился. – А он забавное существо, правда?
В его вопросе чувствовалось сомнение, и это каким‑то образом позволило мне чуть легче воспринимать и старика, и все безумие окружающей нас обстановки.
– Да уж, – сказал я, глядя на угрюмого кота. – Он тот еще тип.

* * *

Фидорус провел меня в маленькую каюту, чтобы я мог переодеться во что‑нибудь сухое. Одежду, лежавшую в моем рюкзаке, я носил уже слишком долго, чтобы надевать ее снова. Доктор указал на маленький шкафчик в углу, битком набитый одеждой. Он сказал, что это были идеи курток и штанов, оставленные здесь теми, кто когда‑то воображал или кому снилось, что они находятся на борту нашей лодки, но я все эти предметы воспринимал как вполне реальные вещи. Я нашел немного великоватые шорты и красную гавайскую рубашку с силуэтами пальмовых деревьев. Кроме того, я надел соломенную шляпу (это была единственная шляпа, которую мне удалось найти) и большие черные очки. Я чувствовал себя идиотом. Когда я снова вышел на палубу, Фидорус одобрительно кивнул и заявил, что теперь я гораздо больше похож на самого себя. Не зная, что еще сделать, я просто промычал что‑то в ответ.
Играя в заправского капитана, Фидорус настоял, чтобы мы с ним обследовали лодку. Когда мы обходили корму, я увидел, что газонокосилка превратилась в гребной винт, коробка с бумагой – в лазерный принтер, а кресло преобразилось в прикрученное к палубе рыбацкое сиденье с готовым удилищем и лесой. У лодки теперь была настоящая мачта, настоящая лебедка с кронштейном, настоящий якорь. Когда мы отправились дальше, я время от времени замечал призрачные следы, запомнившиеся мне на макете «Орфея». На палубе была видна медная бляшка с цифрой – от входной двери. Следы, оставленные на рубке непогодой, невзначай выдавали обрывки шрифта маркировок, которые я видел в подвале на картонных коробках. Но по большому счету, все это было не важно. В целом «Орфей» стал реальной, прочной рыбацкой лодкой.
Обогнув каюту и выйдя на носовую палубу, мы подошли к трем бочкам, наполненным справочниками и скоростными телефонными аппаратами. Они, казалось, совершенно не изменили своих форм, но Фидорус только рассердился, когда я об этом упомянул.
– Ну конечно, так и должно быть. А ты ждал, что они превратятся в цветочные горшки?
Я решил больше ни о чем не спрашивать.
Штурвал находился на верхней палубе, вровень с рубкой. Там наверху была Скаут – она лежала на полотенце в солнечных очках и шортах, закатав кофточку под самый лифчик. Она привстала, когда я поднялся по трапу, затем медленно опустила свои очки на кончик носа, чтобы как следует рассмотреть меня в гавайской рубашке и шляпе.
– Привет, – сказал я и, прежде чем смог себя остановить, по‑шутовски взмахнул рукой. В тот же миг я почувствовал себя самоуверенным идиотом. «Вот черт!»
Скаут ухмыльнулась и села, скрестив ноги.
– Нашлась сухая одежда, – сказал я, оттягивая рубашку.
– Да? – сказала она.
– Ну, как обстановка? – спросил Фидорус, взобравшись по трапу вслед за мной.
– Это настолько не укладывается в голове, – отозвалась Скаут, постукивая костяшками пальцев по палубе, – настолько безумно, что я даже не знаю, что сказать.
– Вероятно, это к лучшему, – сказал доктор. – Но руля‑то она слушается?
– Ну да. Я просто поворачиваю штурвал и рулю направо или налево…
– Да, только это называется «Право руля» и «Лево руля».
– Прекрасно, я поняла.
– Скаут, – сказал Фидорус, – это дело серьезное.
– Не беспокойтесь, – она окинула меня совершенно пустым взглядом, – я знаю.

* * *

Вернувшись на палубу, мы оказались у ноутбука Никто. Как и содержимое пластиковых бочек, он почти не изменился: был таким же изящным, дорогим, черным и также стоял на перевернутом ящике, как в подвале Фидоруса. Единственное различие – исчез провод модема, выходивший из задней панели ноутбука и поднимавшийся к потолку, его место заняла хромированная телескопическая антенна. Теперь у нас было беспроводное подключение к интернету. Я несколько раз провел ладонью поверх антенны.
– Ты разве не слышал, как я говорил Скаут? – сказал Фидорус, осматривая экран. – Старайся об этом не думать!
Я отвернулся и стал смотреть на волны, их глубокую синеву, мягкие подъемы и скаты. Солнце было настолько горячим, что придавало морю, моей коже, палубному настилу у меня под ногами особый привкус долгожданного отпуска. Вокруг стоял запах, о котором совершенно забываешь в зимние темные вечера. Он возвращается, словно сон, словно пробуждение, когда солнце стоит высоко в небе. Я уставился на горизонт, думая о том, как далеко простирается это море. Есть ли в нем отмели, впадины, айсберги, коралловые рифы? Не проносятся ли здесь шторма, если на земле случаются войны, теракты, политические убийства? Замерзает ли оно зимой, заметаясь снегом, как лесное озеро?
– Эрик, – сказал доктор, – у меня для тебя кое‑что есть.
Я повернулся и увидел, что он держит в руке гарпун, балансируя им над своим плечом, на пробу наклоняя его то вперед, то назад. Я невольно сделал шаг в сторону.
– Что это такое?
Брови Фидоруса взметнулись, собрав его лоб в морщины.
– А ты не узнаешь?
В длину гарпун был метра полтора. Деревянную ручку венчал стальной наконечник. Линь, уложенный в кольца бухты на палубе, крепился к разъему ноутбука Никто. Древко выглядело старым и отполированным до черноты.
– Это та самая кисть?
– Верно. Теперь слушай внимательно, потому что это будет твоей задачей, Эрик Сандерсон. Когда мы окажемся неподалеку от людовициана, ты должен пронзить его вот этим. Тогда акула окажется подсоединенной к ноутбуку, а ноутбук отправит ее к Уорду.
– Материя и антиматерия, – сказал я. – Бах!
– Именно «бах!». И тогда все мы сможем пойти по домам.
– Если только у нас все получится, да? А если…
– Что ж, риск всегда существует, но надо помнить, что вся эта лодка защищена по контуру единой концептуальной петлей. Что бы ни случилось, людовициан не сможет нас тронуть, пока мы остаемся на борту. Нам надо найти его и загнать. Для этого у нас на борту есть все необходимое. Как только его задор иссякнет, ты сможешь воспользоваться гарпуном.
Доктор описывал нашу задачу так, словно впереди нас ждала самая обычная работа, а у акулы не будет ни единого шанса. Не знаю, что там вытворяло мое лицо, но, должно быть, оно меня выдало.
– Конечно, ты совершенно прав, – сказал Фидорус, как если бы я думал вслух. – Людовициан очень опасен, но помни, что преимущество на нашей стороне. Я уверен, что мы сможем разделаться с ним без особых проблем.
Я обдумал эти его слова.
– Мне все равно, как он сдохнет, – сказал я в конце концов.
Доктор кивнул, безмолвно о чем‑то размышляя. Он вручил мне гарпун, и я взвесил его таким же манером, как до этого он. Гарпун казался прочным, хорошо сбалансированным.
– Ты должен поразить его в голову. Целься в мозг.
– В голову, – повторил я. – В мозг.
– Хорошо. – Фидорус вгляделся в море, прикрывая глаза ладонью. – Теперь давай подумаем, не сможем ли мы привлечь его внимание. Захвати гарпун.
Я последовал за доктором к лазерному принтеру, прикрученному болтами на корме. Он включил аппарат, и тот ожил с клацаньем и урчанием, вспыхнув зеленым и янтарным светодиодами. Проверив запас бумаги, Фидорус размотал серый кабель, подключенный к задней панели принтера. Он дал мне знак поднести гарпун ближе и, когда я повиновался, быстро подключил разъем кабеля к металлическому наконечнику. Принтер тотчас начал печатать, выбрасывая листы в воду. Фидорус опустил руку за борт и, поймав мокрую страницу, передал ее мне. Это был мой рассказ, тот самый, что я написал кистью в воздухе прошлой ночью.
– Если нам повезет, – сказал довольный собою доктор, – людовициан обнаружит этот след и направится прямиком к нам.
Я еще раз просмотрел страницу, а затем бросил ее в море к остальным.
– Подбавьте оборотов, шкипер Скаут! – крикнул доктор.
Скаут посмотрела на нас с навесной палубы.
– Вы только что назвали меня шкипером?
– Так держать!
– Ну и ну, – сказала она. – Есть так держать!
Я улыбнулся. Глубоко внутри я начал чувствовать, что у нас на самом деле есть шанс справиться.
Двигатель зарокотал, и откуда‑то с кормы поднялся серо‑голубой дымок. Погромыхивая, «Орфей» двинулся навстречу волнам.

* * *

Иэн растянулся в тени рубки и спал. Если он терпеть не мог плавать, то, по крайней мере, погода не вызывала у него нареканий. Фидорус сидел на своем прикрученном болтами рыбацком стуле на транце, и леса, свешивавшаяся с удилища, волочилась позади нас, меж тем как лодка с пыхтением продвигалась вперед. Он где‑то отыскал зеленую кепку и теперь натянул ее на глаза, притворяясь спящим. На крюке в качестве наживки полоскалась моя куртка. Она вращалась в прозрачной синей воде, и мне было не по себе из‑за того, что ее решили принести в жертву.
Я сидел со скрещенными ногами на палубе рядом с принтером, следя за тем, как он пыхтит, завывает и механически выплевывает страницы моего рассказа – о спальне, о докторе Рэндл, об Эрике Сандерсоне Первом, о моем путешествии, об отеле «Ивы», о Клио Аамес, о мистере Никто, о желтом джипе, о внепространстве, о Марке Ричардсоне, о картотеке, о куполе из «Желтых страниц», о Фидорусе, о стакане со словами, о Скаут… Белые страницы падали за корму в океан. «Орфей» уходил вперед, а пропитанные водой листы вертелись в зыби, оставаясь и пропадая в пенном следе. Они держались у поверхности, не тонули и порой сверкали на солнце. За нами тянулась покачивающаяся белая дорожка бумажного следа. Я пытался уловить в воде какое‑либо движение, но больше там совершенно ничего не было.
Мы шли так уже часа четыре.
Скаут закрепила штурвал и спустилась, чтобы проверить ноутбук Никто. Она проделывала это уже дважды.
– Вы же знаете, что так вечно продолжаться не может.
– Знаю, – отозвался Фидорус из‑под своей кепки, – но от нас это не зависит.
– Если Уорд заметит соединение, он его прервет.
Фидорус промолчал.
Скаут отвернулась, почесала затылок, повернулась снова.
– Доктор!
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Скаут уставилась на него:
– Не знаю. Может, ускорить подачу бумаги? Добавить оборотов? Вы же специалист, вот и скажите мне.
Фидорус большим пальцем пихнул козырек своей кепки вверх и повернулся на своем сиденье.
– Если мы сбросим в воду еще больше писанины, то через несколько часов она покроет полморя. Если пойдем быстрее, то рискуем оторваться от следа. Тебе надо просто набраться терпения.
Он отвернулся и снова натянул кепку на глаза.
Все вокруг словно замерло – совершенно так, как это бывает перед ударом молнии.
– Набраться терпения? Вы же говорили, что мы взялись за «серьезное дело»! У нас всего одна попытка, а время уходит.
Доктор проигнорировал ее слова.
– Сколько, по‑твоему, у нас в запасе?
Скаут перевела взгляд с Фидоруса на меня. Поначалу мой вопрос не дошел до нее, а когда дошел, я увидел, что она борется со своим гневом, решая, стоит ли ей отвечать?
– Не знаю, – сказала она наконец. – Уорд может отрубить нас в любую минуту, и тогда все будет кончено. Каждое лишнее мгновение оборачивается против нас.
– Доктор? – позвал я.
– Мы делаем все, что можем.
Скаут раздраженно вздохнула и пошла к трапу.

В начале бумажного следа одна из страниц начинает тонуть и уходит под воду… 

Набрякшая бумажная кашица втягивается в вихревое движение воды, поднятое огромной серой тенью, и, превратившись в слипшиеся слова, пропадает в бездонном мраке. 

Я моргал, щурясь на волны, на исчезающий вдали белый бумажный след, на чаек, на пустынный океан. Может, все это был сон? Ответить я не мог.
Время на борту «Орфея» тянулось медленно, минуты долго раскачивались, прежде чем сложиться в часы, меж тем как солнце неторопливо вершило свой путь по небу.
Доктор дремал, Скаут стояла у штурвала, а я развлекал себя тем, что выковыривал из палубы щепки, прислушивался к урчанию принтера и выискивал среди волн океана хоть какую‑нибудь тень, какое‑нибудь движение. Я смотрел и смотрел, пока мои глаза не утратили всякое чувство перспективы. Солнце изливало зной. От моей кожи шел резкий запах пота, а от палубы пахло теплой солью.
Наконец доктор очнулся. Он вернулся с бутербродами, пивом и миской кошачьей еды для Иэна. Скаут спустилась, чтобы поесть, и я думал, что может произойти еще одна перепалка, но она уселась рядом с котом в тени рубки и смотрела только на свой бутерброд, не говоря ни слова. Фидорус, прихватив пивную банку, снова уселся на свое рыбацкое место. Я смотрел, как медленно и задумчиво он ест, разглядывая то далеких чаек, пикирующих на бумажный след, то лесу, попрыгивающую чуть в стороне от бурления, производимого нашими винтами.
– Я и не знал, насколько голоден. – На протяжении нескольких часов никто ничего не сказал, а мне требовалось поговорить.
Доктор неопределенно кивнул, по‑прежнему глядя в море.
Солнце теперь висело ниже и начало слегка сгущать красный спектр на своем диске.
– Но ведь это не настоящая еда, правда? – снова попытался я завести разговор. – Всего лишь идея еды, концепция. Но я вот чего не могу понять: если у идеи еды такой же вкус, как у настоящей еды, то…
Не сводя глаз с моря, Фидорус поднял руку:
– Тихо!
– Что? – прошептал я, вытягивая шею. Затем осторожно поднялся и посмотрел за корму, но увидел только мокрые страницы, крутившиеся в зыби. – Что случилось?
Катушка на удилище доктора внезапно ожила, быстро щелкая и разматываясь, меж тем как леса резко натянулась и стала уходить сквозь волны, как нож сквозь масло.
– Ух ты! – Фидорус уперся ногами в транец, изо всех сил откидываясь назад, а удилище изогнулось от натяжения, как лук.
– Людовициан? – Я заметил, что пячусь. – Вы поймали людовициана на удочку?
Доктор боролся с рыбиной, волоча и подтаскивая к себе кого‑то на несколько щелчков катушки зараз, да и те давались ему с огромным трудом. Леса рассекала воду, уходя то влево, то вправо.
– Не думаю.
Я обернулся и увидел позади себя Скаут.
– Скаут, – прошипел доктор сквозь стиснутые зубы, – какого черта ты здесь делаешь? Поднимись и выруби двигатель, иначе мы его упустим.
– Это не людовициан. Рыба таких размеров не станет…
– Скаут, делай, что тебе сказано! Выруби эти чертовы двигатели!
Она повернулась на каблуках и пошла через палубу.
Я посмотрел на Фидоруса.
– Могу я чем‑нибудь помочь?
– Смочи катушку. Возьми ведро и плесни немного на лесу, а то перегреется.
Он еще провернул рукоятку катушки, и кончик удилища сильнее подался вперед, а леса продолжала разрезать море под разными углами. Я схватил ведро и сделал, как мне было велено.
– Вот так. – Доктор говорил с трудом, потому что борьба с рыбой отнимала у него все силы. – Мы его измотаем и вытащим на поверхность. Гарпун! Где твой гарпун?
Я оставил его рядом с ноутбуком Никто.
– Сейчас принесу.
Тут как раз остановился двигатель. Скаут спустилась по трапу и прошла мимо, направляясь к корме и окликая доктора.
– Честное слово, это не наша акула. Это какая‑то другая тварь, что‑то вроде – как их там? – что‑то вроде прилипалы.
Я почти уже вернулся, неся с собой гарпун, когда она осеклась.
– Что случилось? – Я бросился вперед и увидел, что удилище Фидоруса распрямилось над транцем, а леса расслабленно свисает в воду. – Сорвалась?
Скаут посмотрела на меня, вращая глазами:
– Это была не акула.
Мы оба повернулись к доктору. Скаут скрестила на груди руки, а Фидорус еще на пару щелчков провернул рукоятку катушки. На этот раз из‑под волн никакого сопротивления не было. Доктор стал крутить катушку быстрее, пока в воздухе не запрыгал, роняя капли, перекушенный конец лесы. Он отцепил удилище от его креплений и втащил на палубу.
– Смотри: сверхпрочная леса – и как перерезана. Что‑то вроде прилипалы?
Скаут взяла лесу и осмотрела ее.
– Что ж, иногда и я ошибаюсь, – сказала она. – Время от времени.
– Значит, это был он? – спросил я. – Людовициан?
Фидорус выбрался из своего рыбацкого кресла и поднялся, вытягивая в стороны руки и расправляя плечи.
– По‑моему, да, а ты как думаешь?
Я осторожно положил гарпун на палубу и шагнул к транцу. Упершись рукой о принтер, чтобы удерживать равновесие, я перегнулся через леера и посмотрел вниз. За кормой синел океан и блестели на солнце две белые пропитанные водой страницы.
– Ну и где же он теперь? – спросил я, продолжая смотреть вниз. – Все еще здесь?
– Не знаю, – сказал Фидорус. – Может быть, и здесь.
– Здесь?
– Скорее всего. Эрик, мне понадобится новая леса, крюк и свежая наживка. Я хочу, чтобы ты…
Бум! Палуба накренилась от толчка, и меня швырнуло вперед, с силой ударив коленями о принтер. Крепления не выдержали, принтер покосился, я кубарем вылетел за борт и ухнул в волны с глухим всплеском, а потом…
Я увидел изнанку воды и пузырьки воздуха, уходящие кверху.

Кто‑то схватил меня за воротник и потянул наверх..

Кто‑то схватил меня за воротник и потянул наверх…

Кто‑то схватил меня за воротник и потянул наверх…

Кто‑то схватил меня за воротник и потянул наверх.
Кто‑то схватил меня за воротник и потянул наверх.

Кто‑то схватил меня за воротник и потянул наверх.
Кто‑то схватил меня за воротник и потянул наверх.
Кто‑то схватил меня за воротник и потянул наверх.

с такой силой, что я, обдирая спину, перевалился через борт и с глухим ударом рухнул на палубу, разбрызгивая вокруг воду. Мои ноги и руки тряслись от страха, а Скаут продолжала держать меня за ворот и кричать: «Ты, чертов кретин, прекрати падать в эту чертову воду!» Она обняла меня, и я обхватил ее руками, а она продолжала повторять мне в ухо: «Ты, чертов кретин, чертов кретин!» Я притянул ее голову за затылок: «Господи боже мой, прости, мне так жаль…» И я повторяю это снова и снова, целую ее в шею так, словно никогда ее больше не увижу, а она целует меня в лицо, и потом мы целуем друг друга по‑настоящему, а чуть погодя доносится крик Фидоруса:
– …Скаут, быстрее, он заходит спереди!
Она оторвалась от меня, сбросила с лица волосы и встала на ноги.
– Как ты?
– Вроде ничего. Иди, я догоню.
Скаут поспешила туда, откуда доносился голос доктора, а я стал с трудом подниматься. В левом колене я ощутил колющую боль и зашипел, когда попытался перенести на него вес. Я видел, как исчезла Скаут, обогнув боковую стенку рубки, и услышал Фидоруса:
– Он набросился на лодку, атаковал с борта. Теперь выходит на нас в лоб.
Хромая, я обошел рубку и ступил на переднюю палубу. Фидорус стоял на самом конце бушприта, выступавшего из носа над водой. В руках у него было какое‑то странное ружье.
– Эрик Сандерсон, – крикнул он, увидев меня, – видишь его? Это, доложу я тебе, настоящее чудовище.
– Знаю, – выдавил я, едва слышно и все еще дрожа от потрясения. – Знаю!
– Подходи, подходи. Теперь он у нас в руках. Скаут, как там у тебя дела?
– Почти управилась.
Я огляделся вокруг, но ее нигде не было видно.
– Он приближается! – крикнул доктор Скаут, где бы она ни была, тыча вперед своим ружьем. – Приближается!
Я посмотрел, куда указывал доктор, и увидел акулу. Я увидел высокий, жесткий треугольный плавник, медленно разворачивающийся в сторону «Орфея», и длинную, темную тень под волнами.
Когда людовициан стал набирать скорость, устремляясь к нам, его плавник поднялся из воды еще выше, раскатывая длинный след белой пены.
Сердце у меня колотилось.
– Какая здоровенная тварь, – сказал я. – Это настоящая акула.
– Нет, просто так выглядит. Как и все остальное здесь. Скаут, шевелись, она приближается. Боже мой, ты только посмотри, какой гигант!
Огромный, лоснящийся и темно‑серый, людовициан, казалось, невесомо скользил в прозрачной, пронизанной солнцем воде чуть ниже перекатывающегося над ним буруна. Я непроизвольно отпрянул назад, пока не уперся в стенку рубки.
– Господи, он снова будет нас таранить?
– Нет‑нет, – сказал Фидорус, поднимая ружье и прицеливаясь. – Он опишет круг и предоставит нам прекрасную возможность… Скаут?
– Готово. Давайте.
Откуда‑то рядом с плечом Фидоруса раздался шлепок воздуха, вырвавшегося под большим давлением. Черная стрела, тянущая за собой тонкий провод, промелькнула над волнами и ударила акулу чуть позади спинного плавника. Доктора отбросило на палубу отдачей. Гарпун. Из‑за шума, раздавшегося вблизи от меня, я вздрогнул и в недоумении оглянулся. Одна из бочек с телефонными аппаратами и справочниками повалилась на палубу, перекувыркнулась через борт и, скользя, понеслась по океану вслед удаляющемуся людовициану.
– Попал! – Фидорус сорвал с себя кепку и швырнул ее на палубу. – Ты видел? Я прицепил к твоей акуле бочку! – Раскрасневшийся, переполненный радостью старик потрясал передо мной своим гарпунным ружьем в качестве доказательства. – Как в японской легенде, Эрик! В точности как в японской легенде!
Я смотрел, как, подпрыгивая на волнах и поднимая тучи брызг, быстро удаляется от лодки пластиковая бочка, а потом медленно начал оседать на палубу, скользя спиной по деревянной обшивке рубки.

31
Речь заходит о чувствах

Пока бочка неслась за еле угадываемым силуэтом акулы, а мы преследовали бочку, Скаут стояла за штурвалом и лодка шла полным ходом, задирая нос при каждом ударе о волну, вздымая столб брызг и отбрасывая дымовые всполохи, как зенитное орудие времен Первой мировой. Фидорус по‑прежнему стоял у бушприта «Орфея», налаживая дистанционное соединение. Лежа на палубе, я слышал только попискивание телефонного набора и электронные сигналы вызова – бурр‑бурр, бурр‑бурр – поверх сердитого ворчания двигателя и плеска волн, норовивших залить водой глаза.
– Заработало! – крикнул доктор, делая отмашку рукой. Встречный ветер уже изрядно растрепал его нечесаную шевелюру. Он с трудом водрузил обратно на переносицу свои очки и снова мне помахал. – Получилось! Справочники и телефоны обеспечивают трафик. Потоки общения, которые людовициан вынужден тащить за собой, замедляют его ход и лишают сил. Он измотан. К тому же мы используем справочники на этот год и телефонные звонки в реальном времени. Это – текущие события. Они будут держать его на поверхности, не дадут уйти на глубину, а нам это на руку!
Цепляясь за стенку рубки, я кое‑как поднялся на ноги.
Впереди нас со свистом подскакивала и скользила по воде бочка.
– Непохоже, чтобы он сбавил скорость.
– Да, но долго он так не продержится. Я хочу прицепить к нему еще одну, просто чтобы уж добить наверняка. Умеешь вязать узлы?
– Ну, в общем…
Я осекся, указывая рукой в море поверх плеча доктора. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как бочка исчезает под водой.
– Так. – Он на мгновение застыл, уставившись на опустевший океан. – Скаут, глуши двигатель! Эрик, иди на якорь. Отдашь, когда я скажу.
– Куда он подевался? – окликнула нас Скаут от штурвала.
– Нырнул, – отозвался я.
– Он на это способен?
– Очевидно, – Фидорус пробрался обратно на нос. – Но ненадолго. Бочка вытащит его вверх, а когда это произойдет, мы будем наготове.
– Он умен, – сказал я. – Он вроде как ждал момента, чтобы вышибить меня за борт.
– Людовициан – всего лишь тупая хищная машина. – Фидорус подобрал свою кепку и натянул ее на свои тронутые сединой растрепанные волосы. – Он набросился на лодку, а ты стоял на транце, вот и все.
Я кивнул, глядя в море.
– И вы абсолютно уверены, что эта тупая хищная машина не сможет до нас добраться? – спросила Скаут, появляясь из‑за рубки.
Фидорус переводил взгляд со Скаут на меня и обратно, словно не мог поверить своим ушам.
– Сколько раз тебе повторять? «Орфей» по периметру замкнут концептуальной петлей в три раза более мощной, чем та, что все это время обеспечивала безопасность Эрика. Мы останемся здесь, он останется там, а когда бочка подтащит его наверх, мы закончим свою работу. Людовициан и Майкрофт Уорд навеки исчезнут, мы отправимся по домам. А теперь, Сандерсон, будь так любезен – займись якорем.

* * *

Через полчаса стало ясно, что людовициан в сколько‑нибудь скором времени возвращаться на поверхность не собирается, что бы ни говорил по этому поводу доктор Трей Фидорус. Я вызвался остаться на палубе и продолжать следить, не появится ли бочка. Скаут и доктор спустились на камбуз готовить еду. Я думал переодеться, но шорты и гавайская рубашка были тонкими и быстро высохли на солнцепеке. Однако при падении за борт я потерял темные очки и соломенную шляпу, и шея у меня сзади саднила так, что я шипел от боли всякий раз, когда она терлась о воротник. Лоб и скулы у меня тоже были обветрены и обожжены солнцем.
Наступил вечер. Небо начало темнеть, и я решил остаться возле носа в длинной тени от рубки и продолжить наблюдение за волнами. Скаут была занята с ноутбуком мистера Никто, а доктор прибрал посуду после того, как мы перекусили. Вновь появился Иэн, какое‑то время походил по часовой стрелке кругами по палубе, а потом, когда в воздухе начала разливаться прохлада, исчез в каюте.
Прошло еще немного времени, но по‑прежнему не было никаких признаков акулы. Небо из темно‑синего превратилось в красно‑синее, оперенное закатным солнцем. Океанская волна ослабла, сменившись неопределенной зыбью. Прохладный бриз дул сквозь леера, опоясывающие палубу, нежными пальцами поглаживая мне макушку.
Я чувствовал, что внутри меня что‑то изменилось.
Остаться на палубе и продолжать наблюдения я вызвался отчасти для того, чтобы у меня было время обдумать – что со мной случилось? Чем бы это могло быть? Мне все время представлялась упавшая рядом с заросшей, давно нехоженой тропинкой монета. Одна ее сторона – скажем, «решка» – на протяжении многих лет оставалась на виду и подвергалась воздействию мороси, дождя, тумана – одним словом, стихий. Другая – «орел» – была забита в глину и стерта из памяти. Когда в том подвале слово «вода» обратилось в настоящую воду, это было равносильно тому, что монета перевернулась. Перемена эта не была «сногсшибательной» или «судьбоносной» – ни одно из воспоминаний, проглоченных людовицианом, не вернулось. Не прояснилось и ни одно из ранних сновидений «Фрагмента о лампе». Однако это событие имело место. Монета перевернулась. Откуда‑то из глубины подсознания всплыла фраза: «Взгляд становится отражением, отражение – взглядом».
– Эй!
На палубе позади меня стояла Скаут. На ней была та самая куртка, что я видел в подвале Фидоруса.
– Привет, – отозвался я.
– Принесла тебе ветровку. Гранджевый шик‑блеск года девяносто второго, но, сам понимаешь…
– Спасибо, – сказал я, послушно натягивая гранджевый шик‑блеск. – Я хотел сказать…
– Да, знаю. Я тоже.
Она уселась на палубу рядом со мной и скрестила ноги.
– Мне надо было заранее тебе рассказать, – сказала она. – Глупо, что я промолчала.
– Однако, – возразил я, – я прекрасно понимаю, почему ты так поступила. У меня просто…
– Просто ты недоверчив.
Я посмотрел на нее.
– По‑твоему, я?..
Мы смотрели на спокойное море. Я плотнее укутался в ветровку, слушая, как Скаут пощелкивает суставами пальцев.
– Как там с ноутбуком?
– Нормально. Я установила соединение. Мне удалось замутить воду, так что теперь Уорд с меньшей вероятностью обнаружит, что он подсоединен к нашему ноутбуку. Так что у нас есть фора.
– Молодец!
– Спасибо.
Спокойное море. Отдаленные крики чаек. Скаут, сидящая рядом со мной.
– Я наговорил тебе кучу гадостей, правда?
– Ну, – сказала она. – Так и есть. Но я все равно вытащила тебя из воды.
– Скаут…
– Я думала, ты пропадешь там!
– Я сам так думал. И я… нет, боже мой… я даже боюсь сказать…
– Скажи.
– Я думал, что вот, когда меня не станет, ты так и будешь думать, что я действительно имел в виду всю эту чушь?
Она легонько толкнула меня плечом:
– Вот это да!
– Но конечно, той огромной акулы я тоже боялся!
– Ш‑ш‑ш, – сказала она, – не то все испортишь.
Я просунул руку у нее за спиной, обняв ее за плечи, и она прильнула к моей груди.
– Прощаешь меня?
– Ты был такой задницей.
– Ну вот, мне теперь немножко полегчало.
– Да, но ты же не мог долго таким оставаться, правда?
– Не мог, – сказал я. – Это ты точно подметила.
– Ты так себя вел, потому что чувствовал себя в западне.
– Эмоционально? Да.
– Это все равно.
Я провел пальцами по ее мягким черным волосам, а она сцепила руки, обвив ими мою талию. Нас овевал ветерок, море мягко покачивало лодку из стороны в сторону.
– Хочу тебе кое‑что сказать, – начал я.
– Давай.
– Но я не хочу показаться идиотом.
– Хорошо.
– Не обидишься?
– Хм.
– Ну… Только не обижайся!
– Давай.
– Хорошо. Я имею в виду – то, что с нами произошло, – это ведь случилось не просто так? Не только для того, чтобы поймать акулу?
Скаут отклонилась в сторону и посмотрела на меня:
– Я же говорила, что нет.
– Ты много чего тогда говорила.
Скаут снова прильнула ко мне, и несколько минут мы так и сидели, не двигаясь.
– Помнишь, когда ты вчера проснулся, то сказал удивительную вещь? Ты сказал, что в том, что между нами произошло, есть что‑то… что‑то правильное?
– Да.
– И ты спросил, чувствую ли я то же самое?
– Помню.
– Я тогда хотела сказать: да, по‑моему, я тоже это чувствую.
– Это насчет сердца?
– Насчет сердца.
– Ух ты!
– Хм, – сказала Скаут. – Мне кажется, я знаю тебя много лет. Я хочу сказать, наше событие уже было в моем бытии. Звучит безумно, да?
– Ты имеешь в виду чувства?
– Сандерсон, не заставляй меня повторять.
Я улыбнулся.
– Нет. Это звучит нормально. Я знаю, что ты имеешь в виду.
– Молодец, – сказала она и нежно поцеловала меня в губы.
И вкус ее губ, и их прикосновение, и тепло, и движения – все тогда было совершенным, как томительно сладкая мелодия, которая вдруг всплыла в памяти после многих лет забвения.
Она наконец оторвалась от моего рта и посмотрела на меня так, словно в нашем поцелуе было нечто поразительное, нечто такое, с чем она не вполне могла совладать.
– Ну, ясное дело! – беспомощно пролепетал я.
Мы снова поцеловались.

* * *

Когда я открыл глаза, прохладное голубое утро уже согревалось новым солнцем, свежим и полным энтузиазма. После сна на палубе у меня болели спина и бока. Колено – словно заело. Правая рука – на ней спала Скаут, уткнувшись мне головой в плечо, – онемела. Несколько ее мягких темных прядей зацепились за мою щетину, и я слегка отстранился.
– Хм? – сказала она мне в грудную клетку.
– Привет, уже утро.
– Ох, – пробормотала она. – Я не могу пошевелиться. Все суставы как будто склеены.
Мы лежали, укрытые своими куртками и, как я заметил, плотным зеленым одеялом, которого, когда мы уснули накануне, не было и в помине.
– А нам кто‑то одеяло принес.
Скаут хихикнула.
– Ты голый?
– Да, а ты?
– Да.
– Вот порадовался, наверное, старик, закутывая тебя хорошенько.
– Наверное, он беспокоился, что мы простудимся.
– У меня все болит, колено распухло, я чувствую жуткую усталость, но, кажется, не простужен.
Скаут поцеловала меня в щеку. Она отбросила наши покровы, выбралась из импровизированной постели и, голая, встала на палубе. Ее ноги, живот, руки и лицо за вчерашний день покраснели под солнцем, но ребра, грудь и бедра оставались все той же мраморной белизны. Она прикрыла ладонью полоску черных волос у себя между ног и неодобрительно на меня посмотрела.
– Что такое?
– Ты пялишься.
– Если девушка расхаживает перед парнем нагишом, то это обычно что‑то означает.
Она усмехнулась и медленно, очень нарочито раздвинула ноги, сделала мах руками, потом завела их за голову и стала сгибаться в талии то влево, то вправо.
– Это вульгарно! – сказал я.
– У меня все болит, – ответила она и, глянув на меня искоса с лукавой улыбкой, направилась к носовой палубе. – По правде сказать, тебе стоит попробовать сделать то же самое, это очень…
– Раскрепощает?
– Что‑то вроде того. Может помочь тебе с твоими комплексами.
– Мы же разобрались с комплексами, разве нет?
– М‑м‑м… – сказала она, пристально глядя в море.
Я сел, прикрыв одеялом ноги. Я слегка стеснялся своих царапин и синяков, полученных за последние несколько дней. У меня болели все суставы, особенно коленный, но счастье все равно так и распирало меня изнутри. Это мгновение – раннее утро, я, Скаут – было абсолютным совершенством.
– Как думаешь, акула всплывет?
Я видел, как она коснулась большим пальцем ноги обтрепанного конца, свешивавшегося за борт лодки.
– Фидорус считает, что всплывет.
Она обернулась.
– Надеюсь, – сказала она. – Иначе ничего не выйдет. Пойду проверю ноутбук.
– Слушай, мне так жаль, что все идет не по плану.
– Разберемся. Ты же не будешь стоять в стороне?
Я успел лишь слегка пожать плечами, прежде чем она расплылась в улыбке.
– Вот что, – сказала она, найдя свои трусики и натягивая их. – Если и на этот раз не получится, мы все равно справимся. Придумаем что‑нибудь еще, какой‑нибудь другой способ. Постарайся только не падать в море!
– Постараюсь, – сказал я, передавая ей ее шорты. – Спасибо, Скаут.
– Знаешь, мне жаль, что у нас тогда…
– Мне тоже.
Она присела, чтобы взять свою кофточку, но я обхватил ее руками, притянул к себе и поцеловал.
– Эй! – Она рассмеялась, вырвалась и села.
Какое‑то мгновение мы так и смотрели друг на друга: я – вверх, на нее, а она – вниз, на меня. Выражение лица у Скаут сделалось спокойным, серьезным. Она наклонилась и нежно поцеловала меня в губы, раз и другой.
– Ты восхитительна, – прошептал я.
Она улыбнулась, мельком и чуть ли не застенчиво, потом наклонилась еще ближе, уткнувшись лицом мне в шею.
– Ты тоже, – сказала она шепотом, и ее дыхание защекотало мне ухо.
Я обвил Скаут руками, но она высвободилась, и я увидел, что на ее губах появляется отстраненная, деловая и более знакомая мне улыбка.
– Приходи в себя. – Она легонько постучала меня по плечу и встала. – У нас много дел.
– М‑м‑м…
Она рассмеялась.
– Почему бы тебе не пойти на камбуз и не приготовить нам завтрак?
– Чего бы ты хотела?
– Чего‑нибудь легкого. И может быть, пива?
Я кивнул:
– Прекрасная мысль.
Мы оба оделись и, огибая рубку, отправились на корму. Скаут внезапно остановилась, и я едва не налетел на нее.
– Ты только погляди туда, – сказала она. – Черт, что это такое?
На горизонте виднелся остров.
Я спустился по трапу, с палубы в каюту. Когда я вошел, Фидорус закрывал крышку трюмного люка.
– Мы видели остров, – сказал я.
– Хм?
– Какой‑то остров на горизонте, – повторил я и, посмотрев на люк, добавил: – Что вы делаете?
– Так, обычный технический осмотр. Это, знаешь ли, довольно старая концептуальная модель. Но ты сказал – остров? Да, я его видел.
– А есть у вас какие‑нибудь соображения на тот счет, как он там оказался?
– Совершенно никаких. Якорь забрал?
– Да, мы проверяли.
– А может быть, мы всю ночь лежали в дрейфе?
– Всю ночь? В таком случае нас могло бог знает куда занести. А наша акула?
– Об этом не беспокойся. У меня есть навигационное оборудование. Мы получим сигнал, когда бочка появится на поверхности. Как только она начнет всплывать, мы сможем ее отследить.
– Людовициан слишком долго остается на глубине.
– Это сильный экземпляр, но он не сможет оставаться там вечно. Не волнуйся, Эрик, мы по‑прежнему задаем правила в этой игре. Понятно? Я рад, что вы все между собой уладили.
– Да. – Я обнаружил, что занят разглядыванием сучков в деревянном настиле. – Спасибо за одеяло.
– Что ж, мне показалось, что оно вам может пригодиться.
Я слегка покраснел.
– Ну а теперь, – сказал Фидорус с улыбкой, – вы, наверное, хотите чего‑нибудь на завтрак, не правда ли?
Скаут сидела возле ноутбука Никто у транца лодки, когда я поднялся из каюты с парой банок пива и пакетом с шоколадным печеньем.
– Соединение по‑прежнему работает, – сказала она, и я кивнул, присаживаясь рядом и протягивая ей одну из банок. – У него есть какие‑нибудь соображения, откуда мог взяться остров?
Я посмотрел вдаль. Остров выдавался из моря, как огромная выветренная светло‑желтая кость. При взгляде на этот остров, на его очертания в моей душе возникало нечто такое, чего я не мог вполне…
– Эй! – сказала Скаут.
– Прости. – Я попытался прочистить голову, прогнать это чувство. – Да, я у него спрашивал. Он думает, что мы, может быть, дрейфовали всю ночь.
– Дрейфовали? – Она потянулась за своими солнечными очками. – Как это? В такую погоду?
Я посмотрел на нее, сбитый с толку.
– Ты море видел?
Я посмотрел за борт. Море было прозрачным и неподвижным, как стекло.
– Может, здесь есть подводные течения?
– Может быть, но остров‑то мы бы издалека заметили, разве нет?
– Наверное, да, – сказал я, снова уставившись на горизонт.
Потом в глубине моего мозга провернулись, сцепившись зубцами, шестеренки, и я сумел идентифицировать это странное, посетившее меня чувство. Это было узнавание. Я понял, что видел этот остров раньше. Но как такое могло быть? Я не был туристом, любителем островов Греческого архипелага, Эриком Сандерсоном Первым. Я даже никогда не покидал родины. И никогда не видел никаких островов, разве что по телевизору. Почему бы мне мог припомниться какой‑то остров? Потом откуда‑то снова явилась эта фраза – «Орел и решка – реверс и аверс». Другая сторона все той же монетки. У меня было такое чувство, словно вокруг меня происходило что‑то, превышающее возможности постижения. Я не мог настроить свой разум, чтобы это увидеть.
Скаут, теперь в солнечных очках, потягивала пиво, пристально глядя на остров. Прислонясь к ней, я был занят тем же самым, теряясь в мыслях о своем странном чувстве, о прошедшей ночи, об акуле, все еще плававшей где‑то в морских глубинах.
Через несколько минут я поставил банку с пивом на палубу и стал подниматься на ноги, собираясь отправиться на поиски шляпы, кепки, панамки – чего угодно, – чтобы прикрыть макушку. Поднимаясь, я задел край банки, и она опрокинулась и покатилась прочь, разбрасывая по пути пенящиеся плевки пива. Банка ударилась о фальшборт с металлическим звуком: «чунг!».
Скаут подняла на меня взгляд.
– Что?
Она посмотрела на спокойное море, потом на пивную банку, потом снова на меня.
– Мы стоим неровно, – сказал я.
– Это крен. Мы кренимся.
Скаут поднялась, и мы вместе направились к краю палубы, где лежала банка, выплескивая пиво на леера.
Она было нагнулась, чтобы ее поднять, но остановилась и медленно выпрямилась снова.
– Ты это слышишь? – спросила она.
– Что?
– Прислушайся.
Звук был слабым и приглушенным, но совершенно отчетливым.
«Бурр‑бурр, бурр‑бурр».
По левому борту на поверхность вынырнула бочка.

32
Прощайте, испанские дамы!

На палубу вышел Фидорус, держа в руке какое‑то механическое приспособление с клавишами и циферблатом, похожее на будильник.
– Бочка всплыла. Акула – близко.
– Знаем, – отозвалась Скаут. – Вон она.
Доктор нажал на кнопку, и звонки прекратились. Мы втроем сгрудились у лееров. Бочка лениво покачивалась на поверхности спокойного океана.
«Бурр‑бурр, бурр‑бурр».
– Что он делает?
– Делает? – Доктор взглянул на меня искоса. – Ничего не делает. Он всю ночь провел, пытаясь остаться под водой, а бочка в конце концов вытащила его наверх. Он устал.
– Так почему же он всплыл здесь?
– Что значит – почему?
– Из всех мест, где он мог бы оказаться в океане, почему людовициан выбрал именно это?
– Может, его здесь и нет, – сказала Скаут. – Может, бочка плавает сама по себе.
– Эта бочка плавает там не потому, что людовициан умен, – сказал Федорус, – она там плавает, потому что он туп. Скаут, не могла бы ты подвести нас поближе? Эрик, тебе пора приготовить гарпун.
– А еще, – сказала Скаут, не двинувшись с места, – мы кренимся.
– Это просто поразительно. – Доктор уставился в море, так стиснув леер, что у него побелели костяшки пальцев. – Неужели вам так трудно поверить, что я знаю, что я делаю, знаю, что происходит? Как я совсем недавно говорил Эрику, эта концепция – стара и нуждается в техническом обслуживании. Я могу обещать вам обоим, что «Орфей» будет в порядке. Так что будьте добры, занимайтесь своими делами. Все по местам!
Менее всего нам теперь нужны были препирательства, поэтому мы сделали так, как нам было велено: Скаут поднялась на палубу, я взял гарпун и проверил, по‑прежнему ли прочно подсоединен кабель к задней панели ноутбука мистера Никто.
Фидорус поднял якорь.
Двигатель с рычанием пробудился к жизни, подняв рябь на утреннем окоеме морской тишины.
– Осторожно! – крикнул доктор. – Полегоньку и не спеша – будет в самый раз!
«Орфей» заскользил по зеркальному морю курсом на бочку.
С гарпуном в руке я проковылял обратно к ограждению левого борта и присоединился к Фидорусу. Бочка плавала прямо перед нами, футах в четырех от борта лодки, слегка покачиваясь на мелких волнах.
«Бурр‑бурр, бурр‑бурр».
– Вы что‑нибудь видите? Он там, внизу?
Фидорус помотал головой:
– Я его не вижу, но он там.
Из скобы на стенке рубки он вынул длинный футшток с крюком на конце.
– Что вы собираетесь с этим делать?
– Вытащить на борт линь, идущий от бочки, и отвязать его. Подцепив линь, мы сможем выбирать его с помощью лебедки, – доктор перегнулся через борт над водой, прицелившись над леерами, словно игрок в бильярд, и вытянув перед собой футшток, – и, если повезет, вытащим людовициана на поверхность.
Я снова почувствовал, что ноги заставляют меня пятиться к каюте.
Доктор тянулся и тянулся, одной ногой стоя на цыпочках на палубе, рукой цепляясь за поручень, а другой протягивая футшток. Раскачавшись, он сделал выпад, но промахнулся мимо троса, и крюк на конце шеста ударил в бок бочки с громким металлическим звуком: «чу‑унг!».
– Осторожно! – непроизвольно вырвалось у меня.
По‑прежнему распростертый над бортом, Фидорус повернулся, чтобы посмотреть на меня, и готов был что‑то сказать, когда бочка, внезапно дрогнув, выбросила из воды целый фонтан брызг. Доктор подпрыгнул, выронив свой багор и едва не потеряв равновесие. Я бросил гарпун на палубу и метнулся вперед, чтобы схватить Фидоруса и оттащить его от борта.
– Что это было?
Доктор высвободился из моих рук и обернулся, чтобы увидеть, как бочка уносится прочь от нас.
– Скаут, спустись и привяжи еще один гарпун. Эрик, тебе придется вести лодку. Ну‑ка, вы оба, пошевеливайтесь. Сейчас мы догоним эту чертову акулу.
Я на одной ноге запрыгал к трапу навесной палубы, а Скаут тем временем сбегала от штурвала.
– Давай вперед! – крикнула она. – Понял?
– Понял.
– Ключ в замке зажигания.
Она быстро чмокнула меня в щеку и была такова.
Я взобрался по трапу, доковылял до штурвала так быстро, как только позволяла боль, стрелявшая в распухшем колене, нашел ключ и повернул его. Двигатель «Орфея» громыхнул, набирая обороты. Я на пробу толкнул вниз рукоятку коробки передач, и из выхлопной трубы вырвался столб черного дыма. Лодка устремилась вперед, и я рулил, направляя ее вслед уносящейся прочь бочке.
На палубе появился Фидорус со своим ружьем, он взял у Скаут гарпун, а она принялась привязывать его к другой бочке. Старик взобрался на носовую площадку, повернулся и помахал мне рукой:
– Жми, приятель, нам надо подобраться ближе.
Мы рассекали волны, и воздух хлопал и молотил меня по лицу, а ворот рубашки елозил по обожженной на солнце шее. Я толкнул рукоятку дросселя еще ниже, и двигатель издал такой звук, какого можно было бы ожидать от большого животного, начинающего впадать в панику. Впереди бочки поверхность пробило что‑то еще: темный треугольник плавника, а позади него виден был другой, потоньше, – хвост людовициана.
– Он поднимается. Эрик, он поднимается. Прибавь оборотов. Жми!
– Яне…
– Все будет отлично, жми, мы навесим на него еще одну бочку и посмотрим, сможет ли он тогда уйти.
Я толкнул рукоятку скорости ниже еще на одно деление, и к рычанию «Орфея» добавились пронзительные ноты. Черный дым так и валил из выхлопных труб, но мы его догоняли, мы настигали людовициана.
Скаут крикнула: «Готово!» Гарпун ударил в тень акулы чуть ниже ватерлинии, и вторая бочка соскочила с лодки и помчалась по плоскому морю вдогонку за первой.
– Есть!
Я слегка сбросил обороты в двигателе, замедляя наш ход.
– Нет! – закричал снизу доктор. – Держись за ним, не отставай. Мы навесим на него все три бочки!
– Трей, – теперь уже кричала Скаут, – он уводит нас в открытое море…
– Мы почти его взяли. Эрик, не отпускай его. Скаут, привяжи еще одну бочку, и тогда мы…
Я снова толкнул рукоятку дросселя вниз. Выхлопные трубы отплюнули горячий черный дым, нас накренило вперед, потом к рычанию двигателя добавился металлический визг. Неистовое клацанье сменилось глухим стуком. В лодке что‑то непоправимо ломалось. Я повернул ключ зажигания, но извлек из мотора лишь слабое урчание и покашливание.
– Ч‑черт, – Я осторожно снял руки со штурвала и попятился.
Фидорус, стоявший на бушприте, опустил ружье – акула и бочки оставили нас позади.
Скаут повернулась к доктору:
– Вы и теперь скажете, что у нас «все под контролем»?
Доктор повернулся и слез со своего места.
– Даже хороший переводчик при работе с такими сложными концептуальными текстами не застрахован от ошибок, и время от времени они случаются. Это нормально. Любую ошибку можно исправить в сухом доке, а с некоторыми можно справиться и по ходу дела, в открытом море. Так что – «Да, да, да. У меня все под контролем». А теперь, если вы в силах держать под контролем собственные эмоции, я пойду и посмотрю, что можно сделать.
– Доктор, мы, все трое, только что слышали, как двигатель разорвало на куски. Придите в себя! Мы лишились хода посреди океана и к тому же кренимся. Я не очень хорошо разбираюсь в лодках, но я знаю, что, когда они начинают крениться, это обычно происходит из‑за того, что трюмы наполняются водой.
– То, что мы знаем, не всегда соответствует истине. Истина – это, Скаут, сложный комплекс, особенно в этом месте, и у меня нет ни времени, ни желания садиться и объяснять тебе, как этот комплекс устроен. Если ты хочешь добиться успеха, тебе придется доверить мне исполнение моей работы, а самой заняться своей, понимаешь?
– Хорошо, договорились. Только ответьте мне на один вопрос – в трюме течь?
– Незначительная. В концептуальную петлю встроены очистители, которые действуют в качестве помп и обеспечивают нормальное функционирование.
Доктор направился было с палубы, но Скаут ухватила его за рукав.
– Стойте! Значит, вчера эта лодка была цела и невредима, а сегодня нас на плаву поддерживают помпы?
– Можно сказать и так. Нижняя линия концептуальной петли цела, и поэтому, что бы ни происходило, затонуть мы не можем. Ты в состоянии это понять? Этого просто не может случиться.
– Что ж, славно, потому что на секунду мне показалось, что мы находимся на тонущей лодке, со сломанным двигателем, рядом с этой огромной чертовой акулой.
– Боже, – сказал я, – посмотрите…
Они повернулись ко мне, и я указал рукой в море.
Бочки завершали огромную пологую кривую по волнам и направлялись обратно, в нашу сторону.
Скаут задрала очки на лоб.
– Ч‑черт. Возвращается. Он что – атакует нас?
– Ну, что бы он ни делал, я собираюсь угостить его еще одним выстрелом, – сказал Фидорус. – Скаут, привяжи третью бочку.
– Это принесет какую‑нибудь пользу? – крикнул я вниз.
Фидорус поднял голову:
– Со всеми тремя бочками он продержаться не сможет. Мы его почти достали.
– Кто‑то кого‑то почти достал, – сказала Скаут, по‑прежнему глядя в море и прикрывая глаза ладонью от солнца.
– Дороти!
– Есть, капитан!
Бочки, устремлявшиеся к нам, набирали скорость, и каждая из них выбрасывала над собой медузообразный водяной зонт. С навесной палубы я видел тень акулы, поднимающуюся к поверхности. Плавник снова высунулся из воды.
Фидорус, держа ружье у плеча, стоял на своей огневой позиции. Людовициан еще сильнее поднялся из воды, и я видел его широкую голову, подобные крыльям плавники, огромный плоский мускулистый хвост, мощно двигавший его к нам, – и все это было массивным, серым, непреодолимым.
– Он идет прямо на нас! – услышал я собственный крик. – Атакует лодку! Скаут, ухватись за что‑нибудь!
Сам я вцепился в борт мостика.
– Боже! – крикнул доктор. – Держитесь!
Гарпун ударил людовициана в плавник, но он нисколько не замедлил хода – двигаясь все быстрее, он становился ближе, ближе и ближе…
Раздался хруст расщепляемого дерева, и «Орфей» сильно наклонился влево. Я цеплялся за крошечное ветровое стекло лодки, отталкиваясь ногами от ограждения мостика; Фидорус держался за поручень, меж тем как ведра, ящики, веревки и все остальное с грохотом полетело через палубу.
– Скаут!
– Со мной все нормально, все хорошо. – Ее голос донесся откуда‑то с палубы.
Снизу глухо загромыхало нечто пустотелое – это бочки, прицепленные к людовициану, протаскивались под корпусом. На моих глазах третья – и последняя – бочка сорвалась за борт, последовал всплеск, и все три, шипя и поднимая брызги, заскользили прочь по бескрайнему океану.
«Орфей» качнулся, медленно выпрямляясь, а затем продолжил двигаться в том же направлении, кренясь на правый борт.
Я кое‑как спустился по ступенькам и проковылял вокруг рубки. Фидорус и Скаут уже стояли возле лееров.
Скаут, мотая головой, сказала:
– Он снова нырнет.
– Он не сможет, правда? – обратился я к доктору. – Три бочки его удержат?
Фидорус обернулся ко мне, и я заметил, что его уверенность дала трещину.
– Нет, – сказал он. – Нет, я не знаю…
Бочки, уносившиеся прочь, неожиданно ушли под воду, оставив лишь замедляющийся бурун, что сам собой побежал по неподвижной, мертвой поверхности.
– Ч‑черт! – сказала Скаут.
Я отвернулся от лееров, обвил ее руками, и она прижалась лицом к моему плечу. Я крепко ее стискивал, и она отвечала мне тем же.
– Ничего, – сказал я. – Мы разберемся, да? Мы разберемся со всем этим, доктор?
– Я не… я не знаю, – сказал он, все еще не отрывая взгляда от пустынного моря.
– Ничего, – сказал я снова, крепко обнимая Скаут. – Ничего, успокойтесь, мы что‑нибудь придумаем.
И, глядя поверх плеча, пока говорил это, глядя поверх палубы и моря в направлении скалистых уступов, вздымавшихся вдали, я вспомнил, где видел этот остров прежде.

* * *

В каюте «Орфея» Иэн большими испуганными глазами наблюдал за нашими занятиями.
Скаут и Фидорус убирали с покатого пола разбросанные вещи, чтобы добраться до люка. Я же, пристроив свой рюкзак на койку, рылся среди одежды и обуви, пластиковых пакетов с тетрадями и папками. «Давай, ну же! Куда ты запропастился?»
– Эй, иди помоги нам, – сказала Скаут. – Что ты делаешь?
– Этот остров. Я видел этот наш остров раньше.
Звуки уборки позади меня оборвались.
– Ты – что? – спросил Фидорус. – Видел его? Где?
Я вспомнил о кармашке в самом верху рюкзака, открыл его и вытащил оттуда маленький пластиковый сверток.
– Вот на этой открытке. Я совсем о ней забыл, нашел ее в Шеффилде и положил сюда. – Я повернулся, пытаясь развернуть пакет. – Это фотография Наксоса. Это – Наксос.
Скаут внимательно на меня посмотрела.
– Остров в Греческом архипелаге? – спросил Фидорус.
Я кивнул.
– Это замечательный остров. Эрик и Клио провели там много времени, прежде чем… Прежде чем все это произошло. Сейчас там перед нами Наксос. По крайней мере, остров выглядит в точности так же. Как такое могло случиться? Что это значит, доктор?
– Не знаю. Дай мне записи Эрика, те, что ты нашел в спальне.
Я передал ему пакет с тетрадями. У меня дрожали руки, и мне никак не удавалось вытащить открытку из пластикового конверта, так что я сунул ее в карман и заковылял к выходу из накрененной каюты.
– Эрик, – сказала Скаут, протягивая руку и кладя ладонь мне на предплечье.
В том, как она произнесла мое имя, было нечто особенное, нечто такое, чего я из‑за одолевавших меня мыслей не вполне расслышал.
– Мне надо выйти и посмотреть на остров еще раз. Надо убедиться, что я не спятил.
Скаут уронила руку, и я выбрался из каюты на палубу.
Он был тут как тут, огромный, реальный, выступающий из моря остров. Я внимательно рассмотрел открытку.
Изображение изменилось.
Вместо скалистого, коричневато‑оливкового острова, который мне помнился, на карточке теперь была черно‑белая фотография небольшого дома с террасой. Дома Эрика Сандерсона. Моего дома, того самого, в котором я очнулся на полу спальни, откуда позвонил доктору Рэндл, где вечерами смотрел снукер по телику и готовил еду, заглядывая в поваренную книгу. Дом, который я покинул, отправляясь в это бесконечное странствие, теперь оказался на открытке.
Повернувшись, я увидел стоявшего у меня за спиной Фидоруса.
– Что это значит?
– Не знаю, Эрик, – тихо проговорил доктор. В руке у него была книжная обложка с секретной запиской, которую я нашел в комнате Эрика Сандерсона Первого. – Боюсь, в самом деле не знаю.
– Ребята, – донесся изнутри каюты голос Скаут, – может, зайдете и глянете на это?
Я снова сунул открытку в задний карман.
Скаут удалось‑таки открыть люк в каюте, и она сидела на его краю, покачивая спущенными вниз ногами.
– Ну и что там? – спросил я.
Скаут подняла голову.
– Ничего хорошего.
– В каком смысле?
– В таком, что там полно воды.
Фидорус опустился рядом с ней на колени и уставился в трюм.
– Двигатель полетел, а вода прибывает быстрее, чем помпы в состоянии откачивать. – Он поднял на нас задумчивый взгляд. – Но этого… быть не может!
– Вы сами говорили, что наши знания могут не соответствовать истинному положению вещей, – сказал я.
– Да, – Фидорус вытащил руку из люка. – Но… не до такой степени!
У Скаут заметно сузились глаза, прежде чем она повернулась к доктору.
– Так что вы нам скажете? Мы тонем?
Он кивнул:
– Да. Тонем.
Скаут старалась не потерять самообладания.
– Сколько у нас времени в запасе?
– Возможно, час.
– А потом мы окажемся в воде?
– Это подстроил людовициан, – сказал я. – Вот зачем он уводил нас в море и таранил лодку.
Казалось, Фидорус опять был готов выдать нам свою сентенцию насчет тупых акульих мозгов, но воздержался.
– Время еще есть, – сказал он вместо этого, – бочки должны его измотать. Ноутбук Никто по‑прежнему работает и по‑прежнему подсоединен к Уорду, так что если Эрик сможет попасть в акулу гарпуном…
– Не думаю, чтобы он дал нам такую возможность, – сказала Скаут. – Он проделал в лодке пару отверстий, а теперь убрался подальше, чтобы подождать, пока мы затонем. Держу пари, что к тому времени, как он вернется, мы уже будем бултыхаться в воде.
Фидорус уставился в люк.
– Отлично, – сказал я. – Значит, мы потерпели неудачу. Все бросаем и возвращаемся?
Фидорус помотал головой.
– Это дело непростое. Если на то пошло, для возвращения требуется еще более сложный процесс, чем для того, чтобы здесь оказаться. Необходима концентрация, но, даже если мы сумеем сконцентрироваться, у нас не хватит времени.
– Значит, мы здесь застряли?
– Да, боюсь, что так.
– Милее дома места нет, – рассеянно пробормотала Скаут.
По лицу доктора пробежала какая‑то выцветшая улыбка.
– Людовициану нужен только я. Помните, я единственный, кто ему нужен. – С этими словами я повалился на койку.
– Теперь уже нет, – сказал доктор. – Теперь мы все так или иначе в этом замешаны.
Я подумал, что доктор, пожалуй, прав. Оба они, а Скаут в особенности, были так тесно связаны со мной, что акула, по всей вероятности, не остановится, пока не разделается со всеми нами.
Иэн взобрался ко мне на колено, тычась носом и ласкаясь. Я слегка его обнял – не бойся, мол, я с тобой.
– Мне очень жаль, друзья мои.
Скаут послала мне мимолетную улыбку:
– Не стоит сожалеть. Это ведь был мой план, помнишь? А тебя в него втянули.
– О да, – сказал я, пытаясь выдавить улыбку.
Все мы какое‑то время молчали.
– Ну хорошо, – сказала наконец Скаут, откидывая назад волосы и скрещивая ноги. – Логическое мышление – вот что нам сейчас нужно. Что мы имеем? Двигатель накрылся. Лодка тонет. У нас по‑прежнему остаются ноутбук и гарпун. Как сказал доктор, если Эрик сумеет попасть в акулу гарпуном, прежде чем лодка затонет, мы все равно победим.
Фидорус кивнул:
– Сжато и толково.
– Наша задача, – продолжила Скаут, – состоит в том, чтобы заставить людовициана подплыть к нам достаточно близко, чтобы его можно было поразить гарпуном, прежде чем лодка уйдет под воду. – Вздохом она обозначила величину и трудность такой задачи. – Какие‑нибудь соображения?
– Мы можем его приманить, – сказал я.
Оба они повернулись ко мне.
– Продолжай, – сказал доктор.
– Если я окажусь в воде, он приплывет.
– Эрик, нельзя тебе в воду, – сказала Скаут, округляя глаза. – Это безумие.
– А вот и нет, – сказал Фидорус, и лицо у него просветлело. – Вот и нет, потому что мы все еще располагаем диктофонами. У нас есть еще одна концептуальная петля.

* * *

Диктофоны… Подобно самому «Орфею» и многим вещам на его борту, они по пути сюда обратились в нечто иное. Собственно говоря, они стали тем, чем, по словам Эрика Сандерсона Первого, всегда и были, – реальной, без всяких метафор, акульей клеткой.
Мы со Скаут совершали сложные телодвижения, вытаскивая из шкафчика и укладывая на палубу части клетки по одной зараз. Каждая из четырех сторон была крепкой и тяжелой – надежная рама со вставленными в нее прочными черными пластиковыми прутьями. Мы удерживали их на месте, пока Фидорус прикручивал их друг к другу и к основанию клетки с помощью набора обрезиненных втулок и болтов, которые, возможно, некогда были кнопками остановки, воспроизведения и записи. Когда дело было сделано, доктор спустился в кабину, чтобы найти баллон с воздухом.
Мы вдвоем стояли на покатой палубе и глядели на клетку.
– Я не хочу, чтобы ты опускалась в этой штуковине в воду.
– Почему? – возразила Скаут. – Ты был готов нырнуть вообще без защиты.
– Скаут, это может оказаться так же опасно.
– Все это время она обеспечивала тебе безопасность.
– Но все изменилось. Эта лодка была построена на концептуальной петле, вдесятеро более мощной, чем диктофоны, и людовициан все равно ее продырявил. А эту он просто разнесет в клочья.
– Втрое мощнее, а не вдесятеро. – Скаут подошла, положила ладони мне на руки, стиснула их и натянуто улыбнулась. – Поверь, если у тебя есть какие‑то другие соображения, то я очень рада буду их выслушать.
Сказать мне было нечего.
– Вот видишь, – сказала она.
– Просто я вправду не хочу, чтобы ты туда отправлялась.
– Я и сама не хочу, но ты единственный, кто может поразить гарпуном людовициана, а Фидорус – единственный, кто знает, как отсюда вернуться. Из этого следует, что спускаться под воду в клетке должна я.
Я посмотрел на нее:
– Иди‑ка сюда.
Она обвила меня руками, и я тоже крепко сжал ее в объятиях.
– Не надо, – сказал я.
– Надо, – тихо сказала она, овевая дыханием мне щеку. – Вот как это происходит, и вот что случается потом. – Она меня поцеловала. – Это должно случиться, мы ведь оба это знаем.
Правда была в том, что я действительно это знал. Открытка, остров, Фидорус, Рэндл, даже людовициан… Все, что происходило со мной с того мгновения, как я очнулся на полу спальни, неким образом, которого я не мог уразуметь, являлось частью какого‑то невыразимого и непонятного замысла, и Скаут, спускающаяся в клетке под воду, тоже была частью этого. Это должно было случиться. Я знал.
– Скаут, – сказал я, – что происходит?
Ее выдох показался мне еле слышным:
– Я же права, разве нет?
Я кивнул, еще сильнее притягивая ее к себе.
Несколькими мгновениями позже из каюты поднялся Фидорус с баллоном и чем‑то вроде надувного спасательного жилета под мышкой.
– Мне надо кое‑что вам сказать, – сообщил он, когда мы помогли ему опустить баллон на палубу рядом с клеткой. – Я так виноват, виноват перед вами обоими. Однажды я уже подвел тебя, Эрик, а теперь сделал это снова. Я подвел вас обоих.
Пока он говорил это, все маски, защитные слои, казалось, сошли с его лица. Перед нами предстал настоящий Фидорус – осунувшийся, постаревший, внушающий жалость человек.
– Не надо так…
– Нет, Эрик, попрошу меня не оправдывать. Это моя вина. Я – тупой, эгоистичный старый дурень, полагавший, будто сумею со всем управиться, в точности как в старинной японской легенде. Но правда состоит в том, что я не Тэкиси.
– Эй, постойте‑ка, – сказала Скаут. – Не забывайте, замысел был мой, а у него хватило дурости на это согласиться. Если на то пошло, это мы виноваты в том, что втянули вас во всю эту ерунду.
– Точно, – сказал я.
Доктор смотрел на нас мгновение‑другое, затем кивнул в знак благодарности.
Несмотря на солнечный зной, я почувствовал, что лицо мое овевает ледяным ветерком.
– Ладно, – сказала Скаут, – но что это такое?
Фидорус протянул нам то, что принес из каюты вместе с воздушным баллоном. Я думал, что это спасательный жилет, но нет, это была детская игрушечная надувная лодка.
– Это для кота, – сказал он, – его шлюпка.
И тогда мы рассмеялись, я в обнимку со Скаут и Фидорус, прижимавший к груди надувную лодку. Мы смеялись так, как обычно смеются люди, которым в недалеком будущем предстоят смертельные испытания. Наш смех был похож на крохотные бенгальские огоньки в непроглядном сумраке ночи.

* * *

«Орфей» теперь уже сильно кренился. Правый борт был на несколько футов ближе к воде, чем левый, а мачта указывала на пять минут второго. Дело ухудшало то, что рычаг лебедки был закреплен на правом борту, поэтому, когда мы опускали клетку за борт, это, возможно, прибавило еще пару минут стрелке мачты, неумолимо отсчитывающей время.
Скаут надела подводный костюм и воздушный баллон, а маску натянула себе на макушку. Кроме того, на ней была пара моих футболок – чтобы замаскировать ее под Эрика Сандерсона.
Скаут была готова. Клетка была готова. Время истекало.
– Ладно, герой, – сказала она. – Акула подплывает к клетке, ты вонзаешь в акулу гарпун. Людовициан и Уорд соединены. Нет больше акулы. Нет больше Уорда. Просто, правда?
– Просто, – сказал я, беря ее за руку.
Фидорус нес к нам гарпун, волоча за собой кабель.
– Скаут… – начал я. – Я так много хотел…
– Не надо. Запомни это и скажи, когда я вернусь.
– Так говорят пилоты, перед вылетом на задание, в фильмах про войну.
Она рассмеялась.
– Не верится, что ты только что это сказал. – Она обняла меня и поцеловала. – Порой ты бываешь страшно остроумным, знаешь ли.
– Ну, – буркнул я. – Скаут, пожалуйста, береги себя.
– Слушаюсь!
Подойдя к борту лодки и усевшись на него, она смочила в воде свою маску и спустилась в клетку. Мы закрыли крышку, лебедка загрохотала, опуская клетку в воду. Я поднял руку в беззвучном коротком взмахе. Скаут, исчезая в синеве, ответила тем же.
На протяжении следующих пятнадцати минут вокруг нас не было ничего, кроме напряженной тишины моря. Пузыри от дыхания Скаут поднимались к поверхности, Фидорус вышагивал от левого борта к правому, от кормы к носу, оглядывая воду, Иэн шлепал лапами по палубе, желая оставаться как можно ближе ко мне, а мачтовые часы отсчитывали оставшееся нам время, меж тем как «Орфей» неумолимо клонился к воде.
А потом это произошло.
Все случилось очень быстро.
Громкое пустотелое громыхание под нами – это раздается из‑под лодки, – а потом клетку относит в сторону – бум! Пузыри и брызги. «Орфей», накренившийся еще сильнее. «Бурр‑бурр». Пузыри, брызги и промельки огромных серых очертаний в белой бурлящей воде. Я, заносящий гарпун и ничего, кроме серого мельтешения в белой пене, не видящий, и я, что‑то кричащий. Всплески, целые полотнища воды, ударяющие по мне и по палубе, и что‑то, взбивающее спокойное море в пену, и я уже захожусь в крике: «Поднимайте ее, вытягивайте! Я его толком не вижу!» Бочки, мечущиеся в пене, пронзительно визжащая лебедка, вода, пена и очертания огромного хвоста, молотом вздымающегося из волн. Фидорус, его крик, поглощаемый невообразимым шумом, напрягающаяся лебедка, я, что‑то орущий, и бочки, и хвост, и бурлящая вода. «Орфей», в клочьях белой пены, скрежет металла, гарпун у меня в руке. Фидорус – он орет, что он запутался! И бочки, и копье, и пена, и брызги. Клетка – разбитая, вспоротая, пустая и я, кричащий и стискивающий гарпун. Хвост, брюхо акулы, плавник, подобный изогнутому белому ножу. «Орфей», кренящийся к воде, доктор и я, орущий что‑то в сторону пустой клетки, и доктор кричит: «Он утягивает нас вниз! Я не могу отцепить трос!» Скрипящая лодка, кренящаяся к воде, доктор, перебирающийся через ограждение, ставящий одну ногу на пустую, изжеванную клетку и рубящий трос мачете. Пена и брызги, хвост, подпрыгивающие бочки и хвост, сокрушающий воду. Я, стискивающий гарпун, и Фидорус, рубящий тросы, запутавшиеся в клетке. Голова людовициана, подобная огромной серо‑белой кабине самолета, поднимающаяся из водоворота пены, и я, орущий и швыряющий гарпун.
Гарпун летит.
Гарпун летит и тянет за собой провод.
Слишком высоко. Гарпун проходит над головой акулы и ухает по пенным разводам за ее хвостом. Черный провод мотается на палубе. Скрипы лодки. Фидорус, молотящий ножом по тросам раскуроченной клетки, и я, бросающийся за проводом, вытягивающий его обратно, чтобы достать гарпун. Пена, брызги, треск рухнувшей за борт лебедки. Выламывая палубу, она успевает задеть доктора Фидоруса, и он вместе с ней летит в тросы, веревки и бочки, и рычаг лебедки своим весом толкает его под воду. Кровь идет разводами по воде, а доктор в мешанине металла, дерева и тросов тянется рукой ко мне. Потом все – клетка, бочки, лебедка, путаница канатов и доктор, и его тянущаяся, тянущаяся, тянущаяся рука, – все это ухает вниз, всасывается в пену и волны, с громким хлопком смыкающиеся над его головой. Лодка кренится. Клочья пены расходятся, водоворот сглаживается, море становится спокойным. Я хватаюсь за провод от гарпуна, и он, вырываясь, сильно обжигает мне ладони. Ноутбук Никто скользит по наклонной палубе. Я прыгаю между ноутбуком и бортом лодки, так что ноутбук тяжело ударяет меня по спине, а провод мчится через палубу, за леера, и уходит вниз, в море.
Тишина, которую нарушают только скрипы тонущей лодки.
Вода, заливающая палубу, и мачта, наклонившаяся к морю.
Я не в силах сдержать слез, плачу, лежа на спине.
Лодку неудержимо влечет вглубь.

33
Фрагмент о лампе
(Часть третья / Закодированный раздел)

Все кончено.
Порой остаткам лета все еще удается пробиваться через облака, но ночи наступают раньше, и пауки развесили лабиринт из паутинок, тянущийся поперек аллеи в конце сада. Ранним утром все они делаются серебристыми от росы. Ничего этого я вплоть до нынешнего дня не замечал. До сих пор мне казалось, что август еще отсчитывает последние числа. Часы тикают, но словно бы вхолостую, и округа живет, не обращая внимания на ход их стрелок.
Около недели назад ко мне приезжала мама Клио, чтобы забрать кое‑какие фотографии и старый шарф, который Клио носила в детстве и к которому была с тех пор привязана. Прежде я даже ни разу не видел этого шарфика, но притворился, что он много значил для Клио, и кивал в нужных местах, и принес несколько бумажных полотенец, когда ее мама расплакалась. Она привезла с собой несколько фотоальбомов и показала мне фотографии Клио, которые я не знал. Клио‑школьницы, с косичками и слишком большими зубами – она играла ангелочка в рождественском представлении. Клио в ванночке, с грязной физиономией. Клио‑подростка, в черных колготках, короткой юбочке и с галстуком, узел которого съехал в сторону. Клио‑студентки‑отличницы, в одежде из военного магазина и волосами до подбородка, на каком‑то фестивале, имевшем место незадолго до того, как у нее обнаружили рак. Ее мама расспрашивала меня обо всем, что случилось в Греции, обо всем, что имело отношение к несчастью, и о том, что к нему отношения не имело, и всякий раз, когда я что‑нибудь говорил, видно было, как она пытается удержать мои слова в памяти, будто запасаясь ими впрок.
Знаю, что никого из ее семьи я, по всей вероятности, больше не увижу. Это слишком близко и остро, и мы только пораним друг друга, если попытаемся поддерживать какие‑то отношения.
Сейчас полдень. Ничего из вещей Клио у меня больше нет.
Я очень долго ни к чему не притрагивался. Дом, оказавшись вне времени, обращался в тайный храм по мере того, как пыль оседала на вещах, на которых никогда не предполагалось присутствие пыли, – на зубной щетке Клио, на ее фене, на компакт‑дисках, не убранных в свои футляры, на дезодоранте, стоявшем на подоконнике ванной. На обыденных вещах, заботливо хранимых на прежних местах, потому что та, кто прикасалась к ним последней, никогда уже не поставит чашку на край стола и не отложит в сторону наполовину прочитанную книгу. Мир пытался двигаться без нее дальше, а я противился его попыткам стронуться с места. Не так давно ко мне приезжал повидаться отец. Он не очень большой мастер говорить, но, пока я готовил ему кофе, он попробовал немного прибраться. Он передвинул одну из книг Клио, и я закричал на него и кричал, пока не сорвал голос, но он все равно ничего не понимал и все пытался положить книгу обратно, где она была, приговаривая: «Вот, глянь‑ка, все в порядке, видишь? Ты бы и не отличил». Под конец он просто удерживал меня, а я заходился в рыданиях, и, знаю, сам он тоже плакал, только беззвучно, белые полоски сбегали вниз по его жесткому щетинистому лицу.
Клио утонула, ныряя с аквалангом у побережья Пароса. Ей попалась на глаза афишка курсов подводного плавания, и она все твердила, твердила и твердила об этих курсах. В конце концов мы покинули Наксос на пару дней раньше, чтобы она могла попытать там счастья по пути на материк.
Когда явились разыскивавшие меня полицейские, я сидел рядом с нашим новым отелем, попивая пиво и дочитывая книгу Пола Остера. Был ранний вечер, и я думал о пицце с коктейлями и о том, когда мы наконец вернемся домой. Думал о том, как пару ночей назад мы, оба пьяные, занимались любовью, как наше горячее дыхание оседало на тенте палатки и как мы лежали там, переплетенные друг с другом, раскидав вокруг все свое барахло.
«Возможно, непроизвольное сокращение мышц… Судорога…» Они отвели меня в какую‑то маленькую комнатку, где был вентилятор и графин с водой. Появлялись и исчезали чьи‑то лица, кто‑то что‑то говорил, но я по большей части ничего не слышал, пока не минуло несколько часов. «Возможно, судорога, паника… Она захлебнулась».
Вдохнула воду. Сколько составляет такой вдох? Немного, может, полстакана морской воды. Просто вообрази его, как он стоит перед тобой, представь его у себя перед глазами – это же ничто, правда? Это – ничто. Это тупо и бессмысленно. Все равно что умереть из‑за пятиминутного опоздания. Все равно что умереть из‑за того, что забыл на столе свой чертов бумажник.
Иногда, поздно ночью, звонит телефон. Первые несколько недель после того, как я вернулся, это происходило постоянно. Я часами сидел в постели в ожидании этого звонка. Затем голос отца Клио говорил: «Я хочу, чтобы ты мне все рассказал», или «Как ты мог это допустить?», или «Прости… слышишь, прости меня», или «Не может такого быть… Почему?», или «Малышка моя», или «Разве не ты должен был за ней присмотреть?», или «Я не могу, я просто не могу…» Иногда слов вообще не было, только три, четыре, пять задыхающихся рыданий, после которых шли короткие гудки.
Я всегда говорил ему одно и то же: «Простите, простите меня, ради бога». Повесив трубку, я подолгу плакал, иной раз всю ночь напролет. Я никому никогда ни о чем не рассказывал.
Мне все время вспоминаются подробности. Всего секунду назад думал о том, как вечером накануне того дня, когда мы снялись со своего участка на Наксосе и направились к судну, нам наконец удалось устроить себе вполне приличный обед с помощью маленькой кемпинговой плиты. Все эти воспоминания, как же сильно они ранят, причем каждое по‑своему, так что не думаю, что смогу это вынести, не разорвавшись по всем швам и не расплескавшись болью по всему полу. Но вот что еще хуже, вот что доводит меня до отчаяния: ничто из того, что, как мне кажется, я о ней помню, не является подлинным. Я теряю ее в обобщениях, в бесконечных нашептываниях памяти. Пока мы были в отъезде, я вел что‑то вроде дневника, а потом, его перечитывая, обнаружил, как много в нем оказалось прорех. Никогда мы не были такими остроумными. Наши фразы далеко не всегда вызывали смех. И там нет ничего о том, какой Клио могла иногда быть жестокой, или о том, с какой легкостью могла она лгать людям, если считала, что им лучше чего‑то не знать. Там нет ничего о тех моментах, когда она бывала скучной или непривлекательной или когда слишком много говорила. Нет ничего о том, как стеснялась, когда у нее болел живот. Нет никакого способа сохранить человека, потому что, что бы ты ни писал, это не правда, это просто рассказ. Рассказы – это единственное, что остается у нас в голове или на бумаге: повествования, составленные из определенных фактов, хорошо отредактированных историй с нами в главных ролях. Теперь я перечитывал этот дневник уже столько раз, что все строки в нем одеревенели, стали такими же нереалистичными, как мыльные оперы или старые голливудские фильмы, которые ты смотрел тысячу раз. Персонажи похожи на меня и на Клио, но это не мы, это просто актеры, снова, снова и снова произносящие одни и те же реплики, все правдивое в которых проваливается сквозь щели.
Через три недели после того, как я вернулся, мне позвонили из Греции. Полиция обнаружила водонепроницаемую камеру Клио и интересовалась, хочу ли я получить ее обратно. Камера прибыла пятью днями позже.
Пакет с надписью «Кодак» и тридцатью шестью фотографиями красочных экзотичных рыб долго лежал здесь, на кухонном столе. Я смотрел, смотрел и смотрел на эти снимки часами и днями, пока не начал видеть их с закрытыми глазами, пока не запомнил каждую рыбку, каждую композицию. Я мог бы рассказать о любой из них – о тех, что были идеально сфокусированы, о тех, что были сняты слишком близко или размыты из‑за движения, и о тех, на которых большой палец Клио представал бледно‑розовой луной в углу кадра. Я так долго на них смотрел, в иные дни вообще ничем другим не занимался…
Вчера рано утром, когда паутинки были полны росы, я поехал в город, к строительной площадке, где возводят то ли центр развлечений, то ли кинотеатр, вынул все снимки и негативы с этими рыбами из пакета и один за другим побросал в глубокую темную шахту, уходившую глубоко под землю. Потом вернулся сюда и начал упаковываться, все чистить и прибирать.
Я избавился от всех твоих вещей. Раздал их, отослал. Мне казалось, что так будет правильно. Я поступил так, потому что думал, что не смогу больше сдерживать наступающий мир.
Но я зашел слишком далеко.
Сейчас, сидя здесь, в этом пустом доме, я понимаю, что не должен был выбрасывать твои подводные снимки. Вчера мне казалось, что эти тридцать шесть фотографий и были тем, что с тобой случилось. Я ненавидел их и порой расшвыривал по всей комнате. Я не мог больше мириться с тем, чтобы они оставались на кухонном столе, в этом доме и даже в этом мире. Но теперь, когда их нет, я в состоянии думать лишь о том, как ты хотела эту подводную камеру, как тебе не терпелось увидеть все эти снимки, увидеть, получились ли они. Все, о чем я думаю, – это то, как я смеюсь, а ты плещешься в прибое на Наксосе, выглядывая очередную яркую, или большую, или не очень быструю рыбу и бросаясь за ней в волны. Думаю о том, как счастливы мы были там, в том местечке, в нашей палатке и на пляже. Это разбивает мне сердце, и я хочу вернуть эти фотографии. Я так хочу их вернуть. Не могу поверить, что я сделал такое.
На прошлой неделе я отправил нашему домовладельцу уведомление, что собираюсь уехать отсюда на какое‑то время. Никому не сказал о своем отъезде, даже отцу. Не знаю, правильно это или нет, но правда состоит в том, что я больше никого не могу видеть, я больше не могу видеть самого себя.
Мне не хватает тебя, Клио.
Прости меня, прости.

34 Последний рубеж

Качаясь и оскальзываясь, я с трудом поднялся на ноги. Проковыляв по мокрой покатой палубе с ноутбуком Никто под мышкой к борту, я крикнул:
– Скаут!
Куда бы я ни посмотрел, океан выглядел совершенно плоским.
– Скаут! Доктор Фидорус!
Ничего.
– Господи, – донесся до меня собственный голос. – Скаут! – А потом, упершись спиной в наклонную стену каюты, я тихо произнес сквозь слезы: – Клио…
Только поскрипывания провисшего такелажа, и все.
Подкрадывающееся спокойное море, заливающее палубу мелкими всплесками.
Море, нежно втягивающее в себя лодку, словно соленая вода впитывала в себя деревянный остов «Орфея». Мы уходим под воду и растворяемся в глубине.
Вот как это кончается.
– Мяу! М‑яяяяу!
Иэн смотрел на меня из угла перекошенного люка рубки. Я огляделся и увидел надувную игрушечную шлюпку. Она уже почти соскользнула с борта среди начинающего тонуть корабельного хлама.
Утерев влажные глаза, я вскарабкался вверх и сунул ноутбук за стенку рубки. Из‑за того, что «Орфей» кренился на правый борт, левая сторона рубки почти горизонтально нависала над водой и могла еще некоторое время оставаться сухой.
– Мяу!
– Знаю‑знаю, – сказал я, пробираясь обратно вниз, к нему. – Вот и я.
Я взял Иэна на руки, прижал его к себе и склонил голову, вдыхая запах его пыльной меховой шубки.
– Я с тобой.
Крепко держа кота у себя на груди, я отчасти сошел, отчасти соскользнул к нижнему краю палубы, где опустил его в маленькую лодку.
– Сиди здесь, – сказал я, чувствуя, как по лицу моему стекают слезы, соленые на солнце. – Если можешь хоть раз меня послушаться, один‑единственный раз, то, пожалуйста, сиди здесь.
Иэн глядел на меня и дрожал. Крупная морда кота выражала мольбу снова взять его на руки, но он не шелохнулся.
– Молодец, – сказал я, начиная отдаляться. – Сиди, просто сиди там, и все.
Я карабкался обратно по влажной наклонной палубе, и мои ботинки все время пищали и скользили по пропитанной водой деревянной обшивке. Добравшись до каюты, протащился через наклонную дверь и вниз по ступенькам. Обратно я вышел с пластиковым пакетом, в котором лежали тетради с «Фрагментом о лампе» Эрика Первого. Снова соскользнув к ватерлинии, я сунул их в маленькую лодку рядом с котом.
– Мяу.
Иэн приплясывал, умоляя забрать его из шлюпки.
Я погладил его по голове, и он с силой вдавился носом в мою ладонь.
– Понимаю, понимаю тебя, но ты должен оставаться здесь. Мне очень жаль, но так надо. Ты же не умеешь плавать.
«Орфей» застонал, повернулся сразу на несколько градусов, и Иэн в своей маленькой лодке начал подниматься на воде над тонущей палубой. Кот не сводил с меня глаз, охваченный ужасом, меж тем как надувная шлюпка все дальше удалялась от «Орфея».
– Удачи, – прошептал я и начал осторожно отодвигаться.

* * *

– Ну, давай, покажись! – кричал я в море дрожащим и срывающимся от слез голосом. – Давай, где ты там? Где ты, убийца, потому что я – вон он, прямо здесь! Я здесь! – Я с содроганиями втягивал в грудь воздух. – И мне некуда больше бежать.
«Орфей» теперь низко осел в океан, и вода взбиралась по палубе все выше. Я вскарабкался к стенке рубки, дотянулся, вытягиваясь всем телом, до лееров левого борта, высоко задранного в воздух, и посмотрел через него, но там ничего не было, никаких признаков людовициана, только мили водной пустынной глади и остров в отдалении.
– Давай же, я знаю, что ты там! – крикнул я. – Ты ведь всегда там, да? Чего ты ждешь?
Я пробрался вдоль борта к ноутбуку Никто и вместе с ним по наклонной стене рубки вскарабкался на навесную палубу. Перебросив ноги через фальшборт, взглянул вниз, на поднимавшуюся мне навстречу воду.
Море приближалось все быстрее и быстрее, лодка скрипела не переставая, а некогда вертикальный фальшборт верхней палубы теперь стал чем‑то вроде уступа, на краю которого я и сидел, свесив вниз ноги.
Я внимательно осмотрел маленькую хромированную антенну, затем нажал на замок ноутбука и открыл его. Экран по‑прежнему работал, по‑прежнему был голубым, соединение сохранилось, и сложный код Майкрофта Уорда по‑прежнему лился вниз белыми строчками букв, словно словесный водопад.
«Хоть на этом спасибо!»
Я закрыл глаза и сглотнул.
Вода поднималась теперь еще быстрее, она коснулась подошв моих ботинок, потом поползла к лодыжкам; ступни у меня сделались мокрыми и холодными, и каждая клеточка моего тела дрожала не переставая.
– Ну, давай, – выдавил я из себя, задыхаясь. – Я здесь. Где ты?
Я прислушивался к скрипам лодки, всплескам поднимающейся воды, своим собственным рыданиям. Вода добралась уже чуть выше голеней.
– Где ты?!
И вслед за этим…
Одна за другой на поверхности океана показались пластиковые бочки, опутанные проводами, и начали медленно тянуться по воде в мою сторону.
– Давай‑давай, – сказал я тихонько. – Сколько мне еще ждать! – И я принялся колотить по воде ногами, поочередно поднимая их и опуская, сначала медленно, а потом все быстрее, производя шум и взбивая белую пену. – Вот – я.
Боль в поврежденном колене заставила меня стиснуть зубы, но молотить ногами я не переставал.
Бочки набирали скорость, поднимая вокруг себя грязные волны и выбрасывая белые султаны брызг.
– Давай! – крикнул я. – Я здесь! Давай сюда!
Поднялся плавник, разрезая воду перед бочками и образуя длинный и равномерно перекатывающийся бурун. Я колотил ногами и кричал, кричал и колотил ногами. Людовициан плыл все быстрее, он становился ближе и ближе.
– Вот так! – вопил я. – Теперь я готов на тебя взглянуть! Я знаю, что ты такое, и готов встретить тебя лицом к лицу!
Акула приближалась ко мне в разлетающихся брызгах – в отрывочных воспоминаниях, и в сожалениях, и в желаниях. Она неслась в мгновениях грусти, и в мгновениях радости, и в грезах – акулья голова, два черных игрушечных глаза по обе стороны огромной серой кабины самолета, распоротой во всю ширь черно‑красной воронкой, полной зубов.
«Я знаю, что ты из себя представляешь!»
Я швырнул ноутбук в эту разверстую красную пасть и кувыркнулся назад с фальшборта, когда людовициан сокрушил его в щепу, а потом…

35
Почти как в раю

Взрыв образовал в море гигантскую впадину, давление выбросило вверх тонны воды, подняв ее яростной, высоко взметнувшейся волной. Она швырнула меня в сторону и затем обрушила в грохочущую синеву. Отплевывая воду, я вынырнул в призрачный мир тумана и брызг. Останки акулы и обломки лодки шумно сыпались вниз, лишь отчасти различимые в дымке, – этакий метеоритный шквал свистящих теней. Выпучив глаза и задыхаясь, я поспешил нырнуть под воду, как раз когда огромный обломок борта тяжело ударился в океан у мета за спиной.
Снова вынырнув, я, кашляя, подплыл через волны и щепки к упавшему куску «Орфея», взобрался на него и крепко вцепился в доски обшивки, меж тем как с неба сыпались последние мелкие фрагменты.
Волны наконец улеглись, превратившись в легкую зыбь, но дымка над водой так и висела, словно над привычным океаном появился второй – призрачный, раскачивающийся и безмолвный. Я прижался головой к обшивке, дрожа от холода и содрогаясь от рыданий, непрестанно накатывавших откуда‑то из груди. Потом немного приподнялся и попытался оглядеться, ища Иэна в его маленькой лодке, ища хоть что‑нибудь, но видимость в любом из направлений составляла, пожалуй, футов шесть, и ничего другого в моем крохотном клочке океана не было. Я был один‑одинешенек. Убедившись в этом, я снова опустил голову на доски.
И вдруг я что‑то почувствовал, какую‑то слабую вибрацию, вроде мельчайшего мышечного спазма в ноге. Я ранен, подумалось мне, я чем‑то порезан, а боль из‑за холода сделалась смутной. Потянувшись рукой вниз, чтобы выяснить, в чем дело, я наткнулся на открытку в заднем кармане шортов. Снова коснулся ее – и да, было такое ощущение, что маленький прямоугольник карточки вибрирует. Я осторожно вытянул ее из кармана, положил перед собой и уперся локтями в обломок лодки, чтобы лучше ее рассмотреть.
Теперь открытка промокла, размякла и расходилась по краям, но я этого не замечал. Все мое внимание захватило нечто поразительное: черно‑белая фотография моего дома перестала быть неподвижной.
На моих глазах крохотный скворец вспорхнул и улетел с телефонного провода между столбами. Деревья раскачивались под ветром. Серый «фольксваген» промелькнул через кадр, направляясь вверх по выходящей за пределы снимка дороге.
Я поднес палец, чтобы коснуться поверхности изображения, но поверхности не было. Палец мой прошел насквозь и сделался еще одной движущейся частью картины. Я сунул туда всю кисть, всю руку. Почувствовал холодный дождливый воздух, реальный воздух по ту сторону почтовой карточки. Я уставился на картину, заставил свою ладонь сжаться в кулак, потом разжаться, растопырить черно‑белые пальцы, помахать ими.
Мне слышен был шум дорожного движения. И другие звуки: плач младенца, бормотание чьего‑то телевизора через открытое окно – шумы, вплывающие через поверхность дымчатой воды. Когда я оглянулся, в морском тумане начали появляться размытые тени. Вокруг меня образовывались знакомые силуэты, горизонт, обозначенный линией из крыш домов и деревьев, и телеграфный столб в саду дома напротив моего.
Я вытянул руку из фотографии. Звуки быстро стихли, а очертания вокруг поблекли и исчезли, снова обратившись в дымку.
Продолжая смотреть на фотографию, я увидел, как через кадр промелькнула еще одна машина, но на этот раз беззвучно. Дождь теперь пошел сильнее, я мог различить его лишь в виде крошечных серых черточек, наискось пронзающих знакомый пейзаж. Какое‑то время я смотрел на свой черно‑белый дом.
– Нет, – сказал я тихо, – я не вернусь, я не хочу возвращаться. «Шаг за шагом, одолевая трудности…» С какой стати мне возвращаться? – Горячие слезы стекали у меня по щекам. – Она умерла. – Я уронил голову на сгиб локтя. – Она погибла, а я уцелел, и я так бесповоротно устал от этого.
И у меня все лились, лились и лились слезы.
Одно за другим проходили бесцветные, выбеленные мгновения.
А потом…
Какое‑то теплое пятнышко коснулось моей спины. Я поднял голову. Лучи солнечного света прорезали себе путь через дымку и высветили маленькие золотистые лужицы на поверхности холодного океана. Я повернулся на своем плавучем обломке «Орфея», пытаясь сквозь рассеивающуюся дымку увидеть шлюпку Иэна. Потом снова сдвинулся, чтобы получить лучший обзор, и именно в этот миг заметил, что происходит с карточкой в моей руке. Черно‑белое изображение моего дома таяло, черное отступало в белое. Довольно быстро изображение пропало совершенно, оставив карточку совершенно чистой. Я хотел было коснуться новой поверхности, но остановился: карточка снова зажужжала, слегка вибрируя у меня между пальцами. Жужжание длилось всего мгновение, но когда оно прекратилось, то карточка вроде бы сделалась иной, она стала тоньше и не такой мягкой, как прежде, покрывшись прозрачной глянцевой пленкой. На моих глазах начало проявляться новое изображение, на этот раз не черно‑белое, но изобилующее оттенками красного, синего, желтого и зеленого. Через несколько секунд я держал в руке не открытку, а фотографию ярко расцвеченной рыбки.
Я не отрывал глаз от этой картины, переполняемый безмерным чувством цельности происходящего и очевидным значением того, что я видел, но все еще не понимал. Здесь, сейчас происходило нечто очень, очень важное…
В нескольких футах от моего обломка «Орфея» вырвался на поверхность фонтан пузырей, и я попытался подтянуть ноги и взобраться повыше на обломок лодки.
А потом над волной показалась голова в маске, и Скаут махнула мне рукой, выплевывая изо рта воздушный патрубок.
– Эй! – крикнула она, усмехаясь.
– Господи…
Я сунул фотографию в задний карман, смеясь и соскальзывая с корпуса, чтобы встретить ее в воде.
Скаут смеялась, стягивая с себя маску и плывя ко мне. Я обхватил ее, она обхватила меня, и мы кое‑как стали плыть вместе, обвивая друг друга руками, крепко друг друга стискивая и смеясь как сумасшедшие.
– Я думал, что ты умерла, – сказал я, когда дыхание наконец восстановилось. – Боже мой, я думал, что ты умерла.
– Людовициан пробил в клетке дыру, – сказала она. – Когда он запутался, я как умела выскользнула наружу.
– Ты выскользнула наружу, – повторил я, мотая головой и глядя на нее так, словно не верил собственным ушам и глазам.
Потом мы стали целоваться. Мы целовались на обломке корпуса, так тесно прижимаясь друг к другу, словно это было и концом света, и его началом, словно ничего другого никогда не было и никогда не будет.
– Не могу поверить, что ты здесь, – тихо сказал я наконец.
– А я не могу поверить, что ты справился, – отвечала она с улыбкой. – Ты справился, Эрик!
Я как‑то беспомощно пожал плечами:
– Знаю.
– А как доктор?
Я покачал головой.
Скаут опустила взгляд на воду.
– Клетка, бочки, провода и акула – все это запуталось, и он пытался перерезать тросы. Все произошло так быстро, только что он был… То есть я ни на миг не понимал, что такое происходит, а потом…
Пока я продолжал мямлить, пытаясь подобрать слова для описания случившегося, Скаут глубоко‑глубоко заглянула мне в глаза.
– Все хорошо, – спокойно сказала она, кладя руку мне на плечо. – Я знаю, что ты ничего не мог поделать.
– Я не мог до него дотянуться. Я пытался схватить его, но оказался недостаточно проворен, и…
– Эрик, пожалуйста.
– Что?
– Тебе действительно надо меня выслушать. Я попытаюсь сказать тебе что‑то важное, хорошо?
Я посмотрел на нее. Она подняла руку и мягко коснулась моей щеки.
– Ты не сделал ничего дурного, – сказала она. – Иногда происходят события, с которыми мы ничего не можем поделать, и с ними никто ничего не может поделать. Все это, Эрик, случилось не из‑за тебя. Я не виню тебя в этом, понимаешь? Я тебя не виню. Это был несчастный случай.
И тогда все соединилось. Все то огромное, чего я не мог понять, – все это соединилось в одном ярком, сверкающем мгновении.
В это единственное мгновение я вдруг все понял.
– Боже мой…
Скаут улыбнулась.
– Спасибо, – сказал я, чувствуя в глазах влажное жжение и покалывание.
– Это не твоя вина, – прошептала она, тоже плача.
– Я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Ты знаешь об этом, правда?
– Знаю, – сказала она. – Мне тоже нравится проводить с тобой время.
Я рассмеялся.
– Такой я тебя ненавижу.
– Знаю, – ухмыльнулась она. – Слишком уж легко тебя поддеть.
И мы крепко прижались друг к другу, плача, меж тем как остатки белой туманной дымки рассеивались вокруг нас.
– Эй, – Скаут похлопала меня по спине, – это не Иэн ли вон там?
Я обернулся. Желтая надувная шлюпка Иэна покачивалась в отдалении на зыби. В нескольких милях позади него из моря поднимался остров, высокий и каменистый, расплывчатый на таком расстоянии.
– Иэн! – крикнул я, не в силах сдержать радости при виде маленькой лодки. Я помахал рукой в его направлении. – Кажется, я его вижу. А ты?
– Ну да, – кивнула она, пристально глядя на лодку и прикрывая глаза от солнца ладонью. – Ну, теперь тебе от него крепко достанется. Поплыли.
– Скаут!
– Да?
– Все кончилось, правда?
– Да. Кончилось. – Она посмотрела на меня. – Что ты чувствуешь?
– Я рад, – тихо сказал я. – Я рад, что все кончилось. Куда теперь?
Она махнула рукой в сторону острова.
– Да? А ты знаешь, что это за остров?
Скаут улыбнулась.
– Знаю, – сказала она, – это – наш дом.

* * *

Иэн хмурился, глядя поверх воды, словно старый морской волк, меж тем как мы со Скаут плыли, подталкивая его лодочку к отдаленному берегу.
Мы одолели примерно полпути, когда в прибрежных деревеньках начали зажигаться огни, отгоняя вечернюю мглу. Приближалась ночь, а мы направляли шлюпку к берегу, к длинной полосе пляжа, откуда фонари, висевшие у входов в таверны и бары, покрывали волны цветными дорожками света.

36
До встречи, мистер Тегмарк

* * *

Автор благодарен чудесной, всегда и во всем меня поддерживающей подруге Шарлотте Бозик – ты изумительна! Спасибо моему большому другу Мэгги Хэннан абсолютно за все – от «А» до «Я». Спасибо Тоби Липу и Эли Смиту за предоставление отпуска в «New Writing 13». Спасибо Дэвиду Митчеллу за замечания и шоколадки, Скарлетт Томас – за указание верного направления, моему агенту и другу Симону «Акуле» Тревину – за то, что все это случилось. Спасибо Фрэнсису Бикмору, редактору и соучастнику в концептуальном преступлении, за неоценимый вклад во внутренний мир Эрика и за все часы обсуждений, которые внесли изменения в книгу. Спасибо Джеми Бингу – человеку с ракетным топливом вместо крови – за его непоколебимую веру в концептуальных рыб и Джессике Крейг за то, что ей удалось обратить в эту веру других. Спасибо Джейн Стаббс (Совет искусств, Йоркшир) и Полу Холлоуэю (Группа искусств, Гулль) за их помощь, поддержку и веру. Спасибо Джеймсу Расселу, Элен Тьютон и Робу Дейви за их работу с корректурой. Спасибо Эбу Уокеру, Ли Фентон, Колину Херсту, Стивену Уокеру, Элен Райдлер, Нику Бротону, Мету Кларку, Ребекке Вудз, Полу Гарди, Майку Гэлвину и всем остальным (вы сами знаете, как вас зовут) за годы веселья и невзгод, которые сделали эту книгу возможной. Спасибо моим родным за то, что они меня поддерживали и никогда не спрашивали: «Ну и когда ты думаешь найти настоящую работу?» И наконец, спасибо Сент‑Джону Дональду, Кэтрин Батлер и Питеру Чернину за их работу по выведению целлулоидного кузена нашего людовициана.